Глава третья, дающая представление о юных годах Альбины Висневской, рождении любви будущих супругов и событиях последующих

Альбина всеми силами своей души полюбила
Мигурского, полюбила так, как любят только
в первый раз и только один раз в жизни...
Лев Толстой. "За что?"

Хотя наше, если можно так выразиться, "сепаратное" знакомство с героем повествования несколько затянулось, расскажем о приключении Мигурского, случившемся с ним вскоре после того памятного конспиративного совещания. Рассказ этот передает атмосферу, в которой произошла первая встреча Альбины и Винцентия.

Ляшки Мурованы... В этом населенном пункте, расположенном неподалеку от Львова, находился большой помещичий дом, половина которого принадлежала активному деятелю конспирации Эугениушу Улятовскому.

Однажды ночью укрывавшиеся здесь патриоты, и в их числе Мигурский, проснувшись от непривычного шума, обнаружили, что дом окружен автрийскими солдатами и полицией. Тогда хозяйка, Текля Улятовская, решилась на отчаянный шаг. Она спрятала Мигурского и Тальву в... спальне под матрацами. Только после этого пани позволила открыть дверь и впустить полицейского комиссара. Волнений было много, но все обошлось благополучно. Мигурский и Тальва на глаза австрийцам не попались, ареста не произошло.

Много месяцев вел Мигурский жизнь, в которой подобное могло случаться чуьб ли не каждый день. После обыска у Улятовских ему стало ясно, что держаться нужно подальше от Львова. "На одном из совещаний, - пишет он в воспоминаниях, - было решено, что в связи с возложенной на меня обязанностью распространять принципы "Общества друзей народа" среди молодежи в Черновцах и на Буковине, местом моего местопребывания станет галицийская часть Подолии".

Вот тут-то мы и подошли к очень важному моменту биогрфии наших героев - к их первой встрече друг с другом. Материал для этого рассказа имеется и в показаниях, и в мемуарах Мигурского. Сложность состоит в том, что источники дают не совсем одинаковые версии событий. У романистов в таких случаях больше возможностей - они могут выбрать одну из имеющихся, слздать сплав из нескольких или же, отбросив все, предложить свою собственную.

Мы не можем принять ни один из указанных способов, а потому и воспроизводим оба варианта. Оба они исходят от Винцентия.

Итак, версия первая - мемуарная. В воспоминаниях описанию встречи предпослано довольно пространное вступление. В нем сообщается о том, что Альбина была дочерью Мацея Прусс-Висневского - небогатого помещика в галицийской части Подолии, куда Мигурский приехал по делам конспирации. Мать Альбины умерла от чахотки, оставив на руках отца, кроме нее, старшей, еще одну девочку - Винценту и мальчика, Антония. Сестры учились в пансионе во Львове, брат посещал школу близ поместья.

Живописцы не запечатлели облика девушки - фотография делала тогла лишь первые шаги и еще не проникла в отдаленные уголки Галиции. Придется ограничиться портретом словесным, что вовсе не так уж и плохо, если исполнен он с любовью.

Молодая выпускница пансиона, по описанию Мигурского, не была такой прекрасной, какой у авторов повестей и романов бывают обычно их героини. Она не имела ни очарования Венеры, ни статности Дианы, зубы у нее не были жемчужными, а уста - подобными кораллу, не обладала она лебединой шеей и вьющимися локонами. Все она имела свое собственное и потому была уверена, что никто не лишит ее данных природой прелестей - ни Диана с лебедями, ни Венера, ни вороны, которые, как известно, очень падки на сверкающие безделушки. С детских лет Альбина отличалась необыкновенно добрым и чутким сердцем, и высшим ее счастьем было отыскивать бедных и помогать им во всем. Свои доходы она обращала на помощь нуждающимся, к нарядам и украшениям интереса не проявляла, словом, заботилась обо всех, но о себе не думала. Буквально с колыбели проявила она особую склонность к самостоятельности, к учению, и убедившись в том, что человеческие желания не ограничиваются земными благами, она решила жить по принципу: личное убеждение превыше всего, а потому не нужно обрашать внимания на поспешные, часто ошибочные взгляды общества. Вот почему она, хотя и имела всего семнадцать лет от роду, уже давно обладала собственной волей, противиться которой ее близкие были не в состоянии. При обычных чертах лица и недостатке той внешней привлекательности, которая присуща иногда другим женщинам, Альбина с первого взгляда вызывала интерес и уважение у каждого.

Судя по воспоминания Винцентия, его встреча с альбиной произошла в доме любивших ее одиноких стариков Корытовских во время рождественских праздников 1834 года.

Накануне рождества у Альбины... разболелись зубы. Чувствуя себя у старых супругов как дома, она замотала чем-то теплым щеку и прилегла в одной из дальних комнат. Именно в это время, вместе с Эугениушем и Теклей Улятовскими, к помещичьему двору подкатил ее суженый. Он был представлен хозяевам и соседям; многие приехали поздравить Корытовский с праздником, а папа Адама еще и с семидесятилетием. Очень скоро, однако, разговор сосредоточился на уже известном нам ночном обыске в Ляшках Мурованых.

Альбина с завязанной щекой лежала в своей комнате, не принимая никакого участия ни в разговорах, ни во всем том, что полагается делать в сочельник.

"Ничего не зная, я вышел из соседней комнаты и, услышав болезненный стон, спросил:

- Кто тут?

"Еще один посетитель", - подумала девушка, но ничего не ответила.

- Кто тут стонет? - повторил я, - может быть я могу чем-либо помочь?

- Благодарю вас, нет, не можете, - ответила она сухо.

Я понял, что в моей помощи не нуждаются, и вышел".

На следующий день, после богослужения, все собрались в гостиной. Пришла и Альбина. Описывая появление девушки, Мигурский еще раз, причем более подробно, характеризует ее внешность. "Она появилась в черном - это был ее любимый цвет. Высокого роста, стройная, с плавной походкой, она выделялась очень бледным лицом, большими голубыми глазами и черными, свободно спадающими на белую шею локонами; выглядела она так необычно, что каждый невольно задерживал на ней свой взгляд".

Мигурский был в ударе - без умолку острил, рассказывал разные занимательные истории, главным образом из своих эмигрантских скитаний. Слушали его с интересом. Только Альбина, как ему показалось, не обращала на него никакого внимания. Потом она обескуражила рассказчика вовсе - поднялась и удалилась.

Гораздо позже стало ясно, что поведение девушки объяснялось отнюдь не равнодушием в новому знакомцу. "В ее молодой, восторженной головке вдруг появилась мысль не просто о симпатии, понимании и сочувствии, а о чем-то опасном, от чего у девушек ее возраста сильно бьются сердца; она поняла, что это любовь, которая пришла к ней впервые", - читаем у Мигурского, информированного на сей счет, конечно же, Альбиной.

Объяснение в любви состоялось довольно скоро, в том же гостеприимном доме Корытовских. Но еще до этого, заботясь о безопасности Винцентия, Альбина пригласила его в именье своего отца - Зеленые Паневцы.

"Через несколько дней, - рассказывал Мигурский, - я приехал в Паневцы. Знакомство мое с Антонием Висневским (братом Альбины - авт.) прошло без особых церемоний. Мы были молоды и оба участвовали в недавнем восстании. Достаточным оказались взаимное представление и крепкое рукопожатие, чтобы оба почувствовали себя как старые знакомые". Отец девушки - семидесятилетний старик - с добродушной иронией называл Мигурского Вильгельмом Теллем и ни во что особенно не вмешивался. Ему, да и остальным, скоро стал ясен смысл происходившего. Однако Винцентий вызывал симпатию и потому развитию событий не мешал. Тем более, что в эти годы в Галиции нашлось бы не много помещичьих домов, где хозяйские сыновья не дружили с заезжими эмиссарами, а дочери в них не влюблялись.

Любые поездки - особенно в Черновцы - были связаны с серьезным риском. Полиция ввела такие строгости, что все чаще приходилось возвращаться, не достигнув цели. Опасно становилось жить и в Паневцах. О его конспиративном положении знала прислуга, а, следовательно, и вся деревня. Скоро проведал о подпольщике полицейский комиссар, резиденция которого находилась всего в молумиле. Каждый день надо было - на всякий случай - менять место ночлега.

"Можно себе легко представить положение несчастной Альбины, - писал Мигурский. - Она горячо любила меня - любила первой девичьей любовью. Вдобавок голова девушки была до краев наполнена патриотической экзальтацией, она смотрела на меня с обожанием и видела во мне какого-то давно созданного ее вооброжением героя с огромным мечом в руке, ангела-мстителя, посланного с неба. Поэтому она не имела ни минуты покоя".

Однажды Альбина, Винцентий и Антоний сидели после обеда в гостиной и спокойно беседовали. Вдруг вбежал кто-то из служащих: "Солдаты!" Антоний бросился навстречу отряду. Винцентий выпрыгнул в окно. Альбина потеряла сознание.

Злочевский полицейский комиссар оказался небольшим охотником до тщательных обысков и два часа просидел в гостиной за кофе. Пришедшая в себя Альбина участвовала в беседе, стараясь не выдать своего волнения. Как только непрошенные гости отбылы, все пустились искать Винцентия. Обыскали сад, хозяйственные постройки, все укромные места в окрестностях - его не было. Альбина волновалась и без того, а тут еще один из крестьянских парней сказал, будто на повозке с солдатами видел молодого человека в цивильном одеянии. Отчаявшаяся девушка велела запрягать лошадей, чтобы ехать в Злочев, сама же, тем временем, вошла в спальню и упала на колени перед иконой. Но тут, совершенно неожиданно, послышался шорох в камине и появился Мигурский. Альбина прижалась к его груди и впервые поцеловала Винцентия...

Такова мемуарная версия событий, связанных с первой встречей Винцентия и Альбины, с началом их любви.

Версия вторая - в показаниях на следствии.

"Поскольку, - читаем в них, - в 1834 году галицийские власти предприняли строгие меры для поимки эмиссаров и в розыскных операциях стали использоваться даже войска, мне необходимо было искать безопасное убежище. От Козицкого я перебрался к Лесневичу, где, будучи некоторое время в деревне Кшивенка, имел возможность познакомиться в девицей Альбиной Висневской, дочерью помещика из деревни Паневцы в Чортковском циркуле. Она, зная о моих трудных обстоятельствах, предложила, чтобы я приехал в их дом, где наверняка смог бы найти убежище, так как ее отец Мацей Висневский пользуется настолько большим доверием у галицийских властей, что в их доме не делают обысков. Обстоятельства не позволяли мне отказаться от этого предложения и пани Висневская предупредила письмом брата своего Антония о моем появлении. При этом она поручилась мне в том, что брат сочувствует нашему делу, ибо сам был в революционном польском войске...".

О полученном приглашении Мигурский, по его словам, сообщил своему руководству и тут же получил от него разрешение скрываться в Паневцах. "Явившись туда, я представился Антонию Висневскому, как тот самый, о ком должна была написать сестра. Он принял меня охотно и обещал всяческую помощь. На следующий день я представился старому Висневскому как эмигрант по фамилии Збарыский. Старик был уже предупрежден сыном и потому разговор оказался кратким и ничего не значащим; как я мог заметить, приезд мой ему не был приятен. Совсем иначе отнеслись ко мне Антоний и Альбина. Между нами не было тайн...".

Показания в главном близки к воспоминаниям Мигурского. Но в них есть существенное отличие: первая его встреча с Альбиной датирована не декабрем 1833-го, а мартом 1834 года и сказано, что произошла она не у Корытовских, а у Козицкого.

... Так прошел 1834-й и начался 1835-й. Мигурский продолжал кочевую, полную опасностей жизнь. С точки зрения богини истории Клио, все шло как прежде. Но ни Вицентий, ни Альбина с этим, конечно, согласиться не могли. И как было соглашаться, если в их личной судьбе произошел решительный перелом - они встретили друг друга!

Взвешивая это событие со всей тщательностью, убеждаемся, что, в конце концов, оно небезразлично и для строгой, нелицеприятной Клио: отдельно друг от друга Мигурские не стали бы историческими персонажами, а без них наше представление о прошлом лишилось бы, хоть и не первостепенных, но очень ярких черт.

Само собою разумеется, не родился бы и рассказ Льва толстого "За что?".

"... Он... так же верил в восстановление Речи Посполитой, как верил ноыью, что к утру опять взойдет солнце...".

Это снова из рассказа, и это опять о Мигурском.

Многое Толстому известно не было, но чувства, мысли героев он представлял себе отчетливо.

Так как же нам не стремиться узнать о них больше?

... Конец марта 1835 года. Где-то между Зелеными Паневцами и границей Королевства Польского движется небольшая бричка, в которой сидит молодой шляхтич. На козлах - еще более юный, не старше 20 лет, крестьянский парень. Дорога такая, что колеса чуть не до ступиц уходят в песок. Тройка лошадей идет медленно, но седоки, глядя на их взмокшие бока, не подгоняют.

- Стефанку, - обращается шляхтич к кучеру, - как ты теперь будешь меня называть?

- Знаю, знаю, мой господин.

- А не забудешь?

- Нет, не забуду.

- Повтори.

- Зовут тебя, мой господин, Антоний Висневский, родом ты из Галиции - из деревни Зеленые Паневцы в Чертковском циркуле, в училище ходил в Тернополе, позже - во Львове; мать твоя умерла, отец - жив, есть две сестры, Альбина и Винцента, едешь - в Королевство к дяде...

Читателю вполне понятно, что седоком в бричке был наш герой и следовал он в Польшу нелегально, под видом брата Альбины - Антония Висневского. Кучером с ним ехал один из самых расторопных и сообразительных паневицких парней - Стефан Мялковский. Фамилию его Мигурский в воспоминаниях не назвал, но она устанавливается по другим источникам. Что касается обещаний Стефанека, то он их сдержал.

Пока наши путники добираются до пограничного контрольного пункта, познакомимся с обстоятельствами, которые заставили их в путешествие пуститься. Для этого нужно сделать небольшое отступление, чтобы рассказать о том, как шло развитие польского освободительного движения на протяжении года, проведенного Мигурским в галицийской Подолии.

В апреле 1834 года один из виднейших деятелей европейского революционного движения Джузеппе Мадзини создалтайный международный союз революционно-демократических организаций - "Молодая Европа". В него, на правах федеративной составной части, вошла возникшая тогда же "Молодая Польша". Активными деятелями ее стали Шимон Канарский, который после участия в экспедиции Заливского находился в Швейцарии, а также Валериан Петкевич, Валентий Зверковский и другие польские эмигранты. Деятельность организации усилилась после того, как в феврале 1835 года Иоахим Лелевель согласился стать ее постоянным председателем.

Через месяц был опубликован документ, явившийся и программой, и уставом "Молодой Польши". Организация называлась в нем "содружеством тех поляков, которые, веря в будущее единой и независимой Польши, основанной на принципах свободы, равенства и всеобщего братства, хотят посвятить свои мысли и действия воплощению в жизнь этой своей веры". Первый программный пункт документа формулировался так: "Единый властелин - народ; единый правитель - закон; единый законодатель - воля народа". Программа сочетала стремление к широким демократическим преобразованиям общества с задачами борьбы за восстановление национальной независимости.

Мигурский получил задание ехать в Королевство Польское еще до появления в Галиции первых эмиссаров "Молодой Польши". Нет, однако, сомнения, что его выезд был связан с перестройкой подпольной деятельности. Думается, что речь шла о разведывательной поездке, в ходе которой посланец галицийский конспираторов мог бы установить контакты, енобходимые для будущего внедрения этой быстро крепнущей организации из территории, подведомственной наместнику царя в Варшаве князю Паскевичу.

Судьба возлюбленного, пускавшегося в опасный путь, беспокоила Альбину. Но патриотически настроенной, самоотверженной девушке даже в голову не приходило, что Винцентий мог бы уклониться от такого задания.

Не исключено, что сама Альбина тоже была связана с подпольем. В Галиции еще со времен экспедиции Заливского действовали, наряду с мужскими, женские патриотические организации, перед которыми ставились хотя и вспомогательные, но далеко не легкие задачи. Женский конспиративный союз 1833 года продолжал существовать и в 1834-м, и в 1835-м. В сохранившемся его статусе говорилось, что "целью этого общества является всеобщее благо, поддержка собратьев, сохранение свободы родины, воссоздание святилища свободы, разрушенного царями и кородями". Специальный пункт требовал, чтобы участницы общества считали ближним каждого человека без различия сословия, вероисповедания и национальной принадлежности, чтобы отстаивали республиканскую форму правления, "свободу в рамках чистого разума, господство неурезанных прав человека, единовластие народа".

Специфика женского союза состояла в том, что упор им делался не на политику, а на более близкую женщинам сферу - нравственность, религиозные чувства. Участницы общества должны были презирать эгоизм и мелкое тщеславие, скромно одеваться, пренебрегать заграничной модой и драгоценностями, воздерживаться от сплетен и болтовни. Вспомните описания Альбины Висневской, сделанные Мигурским, и вы легко убедитесь, что ее внешность, ее поведение вполне соответствовали этим требованиям.

Однако пора вернуться к нашему путешественнику, который едет где-то в районе Сандомежа...

В воспоминаниях Мигрского описание поездки красочно, но не конкретно - особенно когда речь идет о существе дела. Показания, данные Мигурским после ареста, содержат в этом плане больше.

Строго говоря, в источниках есть две версии событий, связанных с поездкой Мигурского в Королевство Польское, и мы снова воспроизводим обе.

Анатолий Висневский, как явствует из показаний, имел в Пултуске родственника Миколая Шавловского и, собираясь поехать к нему по каким-то имущественных делам, выхлопотал себе полугодичный паспорт в Королевство. Однако обстоятельства изменились, поездка оказалась ненужной. Тем временем подоспело оручение Винцентия с Альбиной, и жених выпросил паспорт для того, чтобы отправиться с ним к своим родителям - не только за благословением, но и за материальной помощью, необходимой для устройства семейной жизни.

Описание внешности, содержащееся в паспорте Антония, было почти таким же, какое сделала бы автрийская полиция в его документе, ибо по возрасту и внешнему виду они не очень-то отличались друг от друга.

18 марта 1835 года, говорится в показаниях далее, Мигурский выехал из Паневцев, держа путь на Сандомеж. Ехал через Тернополь, Злочев, Ольшанице - в объезд Львова, где мог быть опознан. По приезде в Ляшки Мурованы Винцентий узнал от пани Улятовской, что ее муж и другие конспираторы в тюрьме, а потому задерживаться здесь не стал. Продолжая путь, он достиг границы Галиции в Хваловицах. Только хдесь Мигурский, по его словам, объявил кучеру, что едет с чужим паспортом и взял клятву именовать его не иначе как Антонием Висневским.

Так говорится в показаниях. Там же читаем, что по приезде в Сандомеж он остановился в заезжем доме, узнал адрес родителей и отправился к ним. "Дома застал я только отца. Он был обеспокоен моим прибытием и все выспрашивал, откуда я приехал и не имею ли каких-либо намерений. я ему отвечал, что сначала выехал во Францию, а с 1833 года до последнего времени находился в Галиции, чтоп риехал без каких-либо политических замыслов под именем Антония Висневского; тут же показал ему паспорт, чем его и успокоил. Вскоре вошла моя мать с сестрой Рафалиной. Когда естественное возбуждение от неожиданной встречи улеглось, я рассказал, не входя в подробности действий конспирации, о своем пребывании в Галиции, о намерении обвенчаться с Альбиной Висневской, о том, что приехал, чтобы просить благословения родителей и денег. Остаток вечера прошел в семейных разговорах, не имевших никакого отношения к политике. Я заночевал в родительском доме и провел здесь весь день 27 марта".

Денег у Мигурских не было, и в этом помочь сыну они не могли. Не советовали ему и оставаться в Королевстве Польском; более всего родители боялись ареста. Через хозяина заезжего двора Винцентий отметил паспорт в полиции, родным сказал, что возвращается в Галицию, а сам двинулся в противоположную сторону - в Радом. Там жил его дядя, Марчевский, о котором в семье издавна говорили как о человеке богатом.

До Радома, читаем в показаниях, Винцентий добрался благополучно. Но дядя встретил весьма прохладно: не только отказался помочь, а и пригрозил выдать, ежели племянник не уедет немедленно. Мигурскому не оставалось ничего другого, как этот ультиматум принять.

Дела складывались не лучшим образом, но, отъезжая, надежды он не терял.

Однако на окраине Радома у него потребовали паспорт и, ознакомившись с ним, вдруг задержали.

Роковую роль сыграло случайное обстоятельство, которого невозможно было предусмотреть: властями именно в это время был объявлен повсеместный розыск Антония Висневского - но не брата Альбины, а его однофамильца из Подолии, подлежавшего аресту за антиправительственные действия...

Мемуарная версия к изложенным в показаниях обстоятельствам ареста не добавляет ничего существенного. Если судить по воспоминаниям, задержанный на рогатках Мигурский через весь Радом прошел вслед за инвалидным солдатом, который препровождал его в губернское правление. В приемной конспиратор увидел толпу просителей, ожидавших губернатора. Вскоре появился небольшой, тучный мужчина в генеральском мундире.

С паспортом в руках он приблизился к нему, сравнил внешность Винцентия с описанием в паспорте и спросил:

- Антоний Висневский?

- Да.

- С Волыни?

- Нет, из Галиции.

Не возвращая паспорта, генерал ушел в свой кабинет. Посланный им куда-то майор через полчаса проследовал через приемную с пистолетами, бумагами и некоторыми другими вещами, извлеченными, как сразу распознал Мигурский, из его багажа.

Только теперь он понял, что дела плохи. А когда через несколько дней его под конвоем отправляли в Варшаву, сомневаться в этом было уже невозможно.

"... Я не мог бы иметь ни одной спокойной минуты, если бы выдал своих соотечественников...".

Так писал Мигурский много лет спустя.

Нет, не выдал он никого, хотя следствие продолжалось не один месяц и вели его искушенные в своем деле службисты.

Но сам Винцентий оказался разоблаченным - его узнал тайный агент, вернувшийся из франции и Галиции. Версия с безобидным Антонием Висневским отпала; в руках следствия находился повстанец, эмигрант, участник экспедиции Заливского, активный деятель конпиративных организаций.

Ожидать "чуда" не приходилось.

Перочинным ножом, не замеченным при обыске, он нанес себе шесть ран.

Жить, по его убеждению, было незачем.

Однако раны оказались не смертельными. К тому же разъяренный Паскевич строго-настрого приказал: "Чтобы непременно был жив!" Старания врачей и молодой организм побороли опасность - через три недели Мигурский был признан способным вновь предстать перед Следственной комиссией...

Шли месяц за месяцем 1835-го, наступил 1836-й. Только в январе Винцентий в сопровождении жандармского офицера покинул Варшаву. Куда его везут, он ен знал, ибо никакого приговора не зачитывали.

Везли в Оренбург.

"Что ж, в конце концов, я делал все, что мог, и принимаю страдания с удовольствием, ибо они - во имя Отчизны. Может быть я был бы даже спокоен, если бы не Альбина, дорогая моя и навсегда любимая Альбина... Снова и снова вставала она перед моими глазами, и каждый раз сердце мое обливалось кровью и кажется готово было разоваться от чувства жалости, которое его переполняло...".

Так написал он в воспоминаниях.

"... Как ни тяжело для него было то, что ему пришлось пострадать за Отчизну...".

Это вновь Толстой, рассказ "За что?".

Книги