Глава пятая, об отчаянном решении Мигурских и перипетиях его осуществления

План был такой: он, Мигурский, уйдет из дома
вечером и оставит на берегу Урала свою шинель и на шинели
письмо, в котором напишет, что лишает себя жизни.
Поймут, что он утопился. Будут искать тело,
будут посылать бумаги. А он спрячется. Она так спрячет его,
что никто не найдет. Можно будет прожить так
хоть месяц. А когда все уляжется, они убегут...
Лев Толстой. "За что?"

Дочь Мигурских, которую они назвали Михалиной, умерда, прожив всего восемь месяцев. Убитым горем родителям было отказано в разрешении похоронить малютку на кладбище: поляки принадлежали к "иноверцам", их причисляли к "некрещенным", а для таких места там не было. Друзья, принявшие близко к сердцу беду изгнанников, помогли набальзамировать тельце ребенка, и в специально сделанном гробике его предали земле близ кладбища, но за его оградой.

Альбина и Винцентий жили как во сне. Тяжелом, горячечном сне, который, казалось, не закончится никогда. Чаша терпения, и без того переполненная, теперь переливалась через края.

Как быть далее? Что предпринять?

Молодая мать, утратившая своего первенца, написала письмо царице. Она умоляла, она заклинала ее помочь - освободить мужа от военной службы и переместить их обоих в одно из мест с более благоприятным для здоровья климатом. Альбина очень надеялась на участие и содействие. Ответ, однако, оказался не таким. "Ея величество ни в какое посредничество по делам такого рода не входит..." - прочла она по прошествии времени.

Не переставали отправлять ходатайства в столицу и родители. Помиловать Мигурского, вернуть ему свободу, дать возможность молодым вернуться в родные места, в лоно семьи - вот о чем просили самодержца.

Просьбы оставались без ответа и без последствий - одна за другой, одна за другой...

Альбина сказала Винцентию, что снова ждет ребенка. Мгновенная радость тут же погасла. Неужели и это их дитя - будущее, неродившееся - ждет та же участь, что и первое?

Они почувствовали, что дальше так жить невозможно. Значит, надо во что бы то ни стало сбросить с себя оковы неволи.

Выход виделся в одном - побеге.

Причем возможно более скором - медлить было нельзя.

Но как такой побег осуществить? Просто скрыться невозможно. Они постоянно на виду. На лошадях далеко не ускачешь, на лодке - не уплывешь. Всюду настигнут, всюду схватят.

Инсценировать самоубийство?..

Мысль стала работать именно в этом направлении.

План складывался первоначально следующим образом. Умирает кто-то из жителей Уральска, по возрасту своему и прочим приметам близкий к Винцентию. Его хоронят на кладбище. Через несколько дней после похорон, с соблюдением всех мер предосторожности, тело извлекается из могилы. Выстрелы в голову делают труп неузнаваемым. Это служит основанием для того, чтобы заявить о самобийстве Мигурского. А несколько дней спустя является возможность выехать - тайком, но без угрозы погони.

Замысел был продуман во всех деталях. Но... не оказалось умершего молодого уральца, который был бы, хоть в главном, похож на Винцентия.

Три месяца ожидания не привели ни к чему. Надежда на осуществление этого плана рухнула. Однако не исчезло желание бежать. И возник новый дерзкий план освобождения, за проведение которого в жизнь супруги взялись без промедления и с особой тщательностью.

В нашем распоряжении имеется два источника сведений об этом предприятии.

Первый источник - совершенно официальный: материалы переписки о мнимом "самоубийстве", о побеге Мигурских и их поимке.

Второй источник - те же события, но в изложении Мигурского, откровенный рассказ человека, не связанного, за давностью случившегося, необходимостью что-либо утаивать, хотя и не сохранившего в памяти некоторые важные детали.

Дальнейшее повествование мы построим таким образом, чтобы читатель услышал обе стороны и получил возможно более полное представление о том, как события развивались на самом деле.

Начнем с переписки официальной. Она хранится в Государственном архиве Оренбургской области - в деле "О скрывшемся из Уральска рядовом I-го линейного Оренбургского батальона из поляков Винцентии Мигурском, оставившем г. полковнику Кожевнику письмо, в котором объявил намерение утопиться, о поимке Мигурского и производстве по высочайшему повелению следствия". Начатое производством 16 ноября 1839 года и законченное 22 декабря 1841 года, дело состоит из 217 полулистов переписки канцелярии военного губернатора со всеми инстанциями - как вышестоящими, так и равными или подчиненными, а также с Мигурскими, истинными виновниками и героями "происшествия". Это наиболее крупный комплекс документальных материалов о том, как события развивались от первого дня и до самого конца.

Записка первая,
посланная 16 ноября 1839 г. в корпусные дежурство

Канцелярия г. Оренбургского военного губернатора покорнейше просит корпусное дежурство доставить в оную сколь можно поспешнее формулярный список рядового, из польских мятежников, линейного Оренбургского батальона N 1 Винцентия Мигурского, для доклада Его превосходительству Василию Алексеевичу.

Письмо ответное,
с пометкой "О самонужнейшем", отправленное в тот же день.

Дежурный штаб-офицер штаба Отдельного Оренбургского корпуса... имеет честь препроводить при сем полученный от командующего дивизиею формулярный о рядовом Винцентии Мигурском список, прося покорнейше по миновании надобности обратить оный в корпусный штаб...

Из формулярного списка:
вопросы и ответы

Имя, отчество, прозвание, какого вероисповедания?
- Рядовой Винцентий Валенхович Мигурский, римско-католического вероисповедания.

Сколько от роду лет?

- 33.

Мерою?

- 2 аршина 6 вершков.

Какие имеет приметы?

- Лицом бел, волосы темнорусые, глаза голубые, нос средний.

Из какого состояния поступил в службу?

- Из дворян Царства Польского.

Время вступления в службу?

- 1836, февраль, 16-го.

Во время службы своей в походах и делах против неприятеля где и когда находился?

- Не бывал.
российской грамоте читать и писать умеет ли?

- По-польски и французски читать и писать умеет.

В домовых отпусках бывал ли? Когда, на какое время и явился ли в срок?

- Не бывал.

В штрафах по суду или без суда не был ли? За что именно и когда?

- Был осужден на принадлежность к злоумышленным обществам и покушение на жизнь свою, за что по резолюции его светлости главнокомандующего Дуйствующею армиею отдан в солдаты.

Холост или женат, имеет ли детей, кого именно, каких лет и какого вероисповедания?

- У него жена Альбина Висневская, римско-католического вероисповедания, живет при нем; детей нет.

Состоит в комплекте или сверх комплекта при батальоне, или в отлучке?

- Состоит в комплекте при батальоне налицо.

Какого поведения?

Такую черту - если ставят ее посередине

- именуют прочерком. "Какого поведения?" Вопрос повис в воздухе.

В ответ - молчание. Прочерк...

Под формулярным списком подпись: командующий дивизией

генерал-майор... и мудреннейший начальственный завиток.

А дата... дата все та же: ноябрь, 16 дня, 1839 года.

Еще ничего не известно, но те, кому поручено властвовать над подневольными, времени зря не теряют.

В.А. Перовский - А.Х. Бенкендорфу

Милостивый государь граф Александр Христофорович!

Задержанный при проследовании г. Радома на возвратном пути в Галицию из Сандомира мятежнический польский эмиссар Винцентий Мигурский, согласно конфирмации господина главнокомандующего Действующею армиею определенный в 1836-м году в I-й линейный Оренбургский батальон, расположенный в городе Уральске, 9-го сего ноября неизвестно куда скрылся, объяснив в оставленном им на имя исправляющего должность наказного атамана Уральского войска письме, что он решил утопиться; но как сделанные разыскания не подтверждают этого самоубийства, то и рождается подозрение, что он бежал.

В Уральске осталась после него беременная жена, о которой он в том же письме просил полковника Кожевникова отправить ее скорее, чтоб до наступления родов могла приехать домой.

С женою своею Мигурский жил согласно, вел себя вообще хорошо и по учрежденному над ним тайному надзору ни в чем неблагонамеренном не замечен.

Сделав надлежащее распоряжение по отысканию Мигурского в здешней и соседних губерниях на случай, если бы он в самом деле не утопился, а бежал, и до удостоверения в действительности его самоубийства приказав задержать в Уральске жену Мигурскую, я имею честь довести об этом до сведения Вашего сиятельства с тем, что не изволите ли Вы, милостивый государь, признать нужным сделать распоряжение по наблюдению и в других местах Империи и Царства Польского, не окажется ли где - либо Мигурский, который, если действительно бежал, то будет стараться всемерно пробраться за границу, где он и прежде находился, будучи самым деятельным членом польских злоумышленных обществ.

Описание примет Мигурского при сем прилагаю.

С отличным почтением и совершенною преданностию...

Граф В.А. Перовский.

(К делу подшит черновик; где-то на полях он помечен семнадцатым.

17-м ноября 1839 года...

Автор письма - тот самый "Василий Алексеевич", который не раз упоминался в переписке дня предыдущего. Василий Алексеевич Перовский - властный правитель и... попечитель искусств, борец против инакомыслящих и... добрый знакомый Пушкина.

Адресат - тоже "тот самый": главный начальник III Отделения, печально известный шеф жандармов, палач героев-декабристов и злой недруг гениального поэта.

Но, на первый случай, комментария, пожалуй, достаточно?

Тогда - дальше. Семнадцатое пока не закончилось...)

Несколько выписок из рапорта военному министру

О прошлом: "Мигурский этот, как видно из сведений, сообщенных мне покойным генерал-адъютантом Пенкратовым, по произведенному в Варшаве следственною комиссиею делу оказался одним из самых деятельных членов злоумышленных обществ, собравшихся за границею из польских выходцев. Но сначала на допросах утверждал, что он австрийский подданный Антон висневский; будучи же принужден сознаться в истине, принял имевшийся при нем яд для сокрытия действий тайных обществ, а когда яд не подействовал, то нанес себе перочинным ножом шесть ран в брюхо и грудь".

О том, что было дальше: "По доаставлении Мигурского сюда он был определен в I-й линейный батальон, расположенный в г. уральске, куда чрез некоторое время прибыла к нему из Галиции помолвленная с ним во время своего там пребывания невеста, австрийская подданная Альбина Висневская, на которой он и женился. Со времени определения своего Мигурский вел себя хорошо... Сам он и жена его обращались по начальству с просьбами... о смягчении участи, но просьбы их не могли быть удовлетворены".

После исчезновения: "По содержанию самого письма... рождается сомнение, чтобы Мигурский в самом деле лишил себя жизни, тем более, что впоследствии не открылось ничего, что бы могло подтвердить действительность самоубийства, но вероятно бежал с намерением пробраться каким-нибудь путем за границу и там соединиться с женою".

И вот сейчас начальник края:

1) "счел нужным... учредить над Мигурскою строжайший тайный надзор и не дозволить ей отъезда из Уральска впредь до особого разрешения, полагая, что эта мера, если действиетельно Мигурский жив, может доставить случай иметь какие-нибудт об нем сведения, или и самого его вынудить явиться из привязанности к жене"; 2) "о разыскании его в здешнем крае... сделал надлежащее распоряжение; 3) "сообщил о том же, с описанием примет Мигурского, начальникам соседних губерний...".

"Всем, всем, всем..."

"... Прилагая при сем описание примет рядового Мигурского, покорнейше прошу Вас... не оставить распоряжением к наблюдению, не окажется ли он где-либо во вверенной Вам губернии, с тем, что если он будет пойман, то доставить его под надежною стражею в Оренбург...".

(Адреса уведомлений: Астрахань, Саратов, Симбирск, Казань, Пермь, Вятка - и так далее).

Для облегчения поисков:

"... Одежда, в которой он скрылся, состояла из форменной солдатской, серого сукна, шинели и белой фуражной шапки".

"... Еще приметы Мигурского: косоват, особенно когда смотрит в правую сторону".

Отвечают губернаторы

Из Симбирска: "Об отыскании Винцентия Мигурского предписал я градским и земским полициям и предложил губернскому правлению пропечатать о сем в "Губернских ведомостях".

Из Омска: "получено... к исполнению...".

Из перми: "всем по губернии...".

Из Вятки: "если будет пойман...".

И новое предписание - "циркулярно":

... Генерал-адъютант граф Бенкендорф... просит меня, в исполнение Высочайшего Его Императорского Величества Повеления, сделать распоряжение к общему по Империи наблюдению, не окажется ли где-либо Мигурский...
Прошу Вас донести мне о последующем.

Управляющий Министерством внутренних дел генерал-адъютант граф Строгонов

Мигурского искали по всей Российской губернии.

Шел декабрь, год подходил к концу, а его продолжали искать.

Наступил 1840-й, но поиски не прекращались.

... Пока еще не время предоставить слово виновнику этой бумажной круговерти, всего того переполоха, который вызвал громкое эхо далеко за пределами края.

Винцентий Мигурский скажет, и многое скажет. Каждый из дней будет высвечен его памятью - цепкой и в главном, и в деталях. Мы терпеливо подождем, пока станет это совершенно своевременным и настоятельно необходимым.

Пока же позаимствуем из его воспоминаний один-единственный документ - то самое, так часто упоминаемое, письмо на имя исполнявшего обязанности наказного атамана Уральского казачьего войска полковника Кожевникова, в котором Мигурский сообщал о своем решении покончить счеты с жизнью.

Письмо, датированное 9 (21) ноября 1839 года и написанное на французском языке: по-польски атаман не понял бы, по-русски не мог писать автор.

Вот оно - "предсмертное письмо" человека, придумавшего смелый план избавления себя и любимой от оков неволи.

"Господин полковник!

Лишая себя жизни, я совершенно не забочусь относительно общественного мнения, а особенно о мнении тех, которые мой поступок сочтут проявлением легкомыслия. Знаю, что мало кто всерьез задумается над причиной, которая привела меня к такому отчаянному решению. Болезнь и сильнейшее душевное расстройство не позволяют мне больше быть опекуном жены, которая посвятила мне всю свою жизнь. Но умоляя Вас об оказании ей возможной протекции, я опишу все, как было.

Покидая свою родину, я покидал одновременно и невесту, с которой не имел уже надежды свидеться, а тем более назвать ее моей женой. Но истинная любовь и привязанность многое может сделать. Молодая женщина (ей едва исполнилось 18 лет) пренебрегла опасностями и тяготами столь дальней дороги, чтобы в изгнании разделить судьбу со мною. Но что же, что получила она взамен своего беспримерного самоподертвования?! Наградой ей оказались величайшие неприятности и огорчения, которые сделали жизнь ее несносной. Я нахожусь на службе уже 4 года, мне до сих пор не объявлено приговора, на основании которого оказался солдатом. Во время пребывания генерал-губернатора Перовского в уральске моя жена подала ему прошение, вверяя в его руки наше будущее. Через год она подала прошение ее величеству, а наши с ней родители делали все возможное: подали прошение царю, царице, наследнику-цесаревичу, прося только о той милости, чтобы меня освободили от солдатской службы и разрешили проживать в любом месте Российской империи, лишь бы климат там был приемлемым для моей жены и ребенка. Я знал, что каждый поляк с позволения и по приказу царя может поехать в отпуск к себе на родину для устройства своих дел. Несколько месяцев назад мы писали генерал-губернатору, прося его о таком отпуске, причем, приехав на родину, я собирался уговорить жену, чтобы она осталась дома, а сам, вернувшись, собирался ожидать лучшей судьбы. Но нет, этого мне не было позволено.

Как Вы видите, господин полковник, у меня не осталось никакой надежды, положение мое с каждым днем становилось все более неприятным, а мысль о том, что я делаю несчастной ту, которая меня так любит, убивала меня, разрывала связь с жизнью. Обдумав свое положение, я увидел, что только своей смертью могу освободить ее от всех огорчений... А чтобы она не увидела моего тела после смерти, решил броситься в волны Урала. Когда меня не будет в живых, умоляю Вас, господин полковник, не отказать несчастной женщине в своей помощи, которую она полностью заслужила. Если здоровье ее позволит, уговорите ее, пожалуйста, чтобы она оставила этот край поскорее, ибо состояние ее требует ухода и помощи близких родственников.

Прошу прощения за беспокойство, но обратиться именно к Вам заставило меня всеобщее убеждение в Вашей доброте и моя бесконечная привязанность к жене.

Верю, что просьбу мою Вы исполните и это придает мне решимость в осуществлении моего намерения".

Этого письма в обширном деле N 11604, что хранится в губернаторском фонде Оренбургского архива, нет.

Нам, напомним, сообщает его сам автор.

Но пора снова вернуться к материалам, сбереженным архивистами - честь им и хвала, душевное человеческое спасибо.

Теперь на первый план в переписке выступает уже она, Альбина Мигурская.

Первое ее из писем, содержащихся в подшивке различных официальных бумаг, обращено к начальнику штаба Отдельного Оренбургского корпуса Рокоссовскому.

Оно исполнено достоинства.

Строки из письма Альбины

Господин генерал!

Вот уже почти три года, как я по разрешению губернатора приехала из Австрийской Галиции в Россию...

Сейчас, после смерти моего мужа, мне ничего не остается, как вернуться в лоно моей семьи, и поэтому я имею честь обратиться к Вашему превосходительству с просьбой о выдаче пропуска для меня и моей служанки Парасковии Закжевской.

Окадите мне, господин генерал, эту милость еще и потому, что состояние моего здоровья, требующее ухода со стороны моей семьи, заставляет меня спешить с отъездом.

... Имею честь быть Вашей покорной слугой.

Альбина Мигурская
7 декабря 1839, Уральск.

Рокоссовский - полковнику Кожевникову

На доставленное ко мне Вашим высокоблагородием письмо жены служившего в I-м Оренбургском линейном батальоне рядовым винцентия Мигурского... прошу Вас, милостивый государь, объяаить просительнице, что распоряжение об этом последует немедленно по получении от г. военного министра разрешения...

15 декабря 1839.
Оренбург.

Из военного министерства

Государь император по всеподданнейшему докладу... высочайше утвердить соизволил принятые генерал-адъютантом Перовским меры как в отношении отыскания Мигурского, так и задержания в Уральске жены его, впредь до удостоверения в действительности самоубийства его...

Отметка в получении:

22 декабря.
... До удостоверения!..

С признанием действительности факта самоубийства власти не спешили по-прежнему.

Не спешили, хотя отовсюду шли уведомления, которые, кажется, никаких надежд не внушали.

"... Имею честь уведомить, что бежавшего из I-го линейного Оренбургского батальона мятежника Мигурского по розыску в Симбирской гебурнии не оказалось...".

"... Из доставленных ныне сведений видно, что рядового Мигурского ни на жительство в вверенной мне Пермской губернии, ни проездом чрез оную не оказалось и не было...".

"... К отысканию... польского эмиссара Винцентия Мигурского были сделаны должные распоряжения, но его, как донесли градские и земские полиции, нигде не оказалось в Вятской губернии..."

Подписи губернаторов и вице-губернаторов скрепляли все эти "не было", "не оказалось", "нет".

А месяцы шли. Минуло еще три, четыре, пять месяцев. Никаких следов... Дело можно было бы сдавать в архив, но... оставалась нерешенной судьба Альбины, которая по-прежнему жила в Уральске - городе, где все случилось и из которого она никак не могла выехать.

Второе письмо Мигурской - губернатору Перовскому

Господин генерал!

Во время отсутствия Вашего превосходительства я имела честь написать господину генералу Рокоссовскому о выдаче пропуска, но он мне в этом отказал.

Около пяти месяцев тщетно ждала я разрешения из Петербурга. Теперь, будучи убежденной, что это в Вашей власти, обращаюсь к Вашему превосходительству и прошу Вас о разрешении на выезд, по крайней мере в Каменец-Подольск. Если хотите, то можете приказать отправить меня туда под стражей, с тем, чтобы решения господина военного министра я ждала там.

Не откажите мне, господин генерал, в этой последней просьбе, я прошу Вас об этом ради бога.

Иностранка, сирота, покинутая всеми, больная в течение пяти месяцев, я истратила все деньги на лекарства и на жизнь и пребываю без всяких средств к существованию.

Господин генерал, позвольте сказать Вам еще: как матери, мне необходимо беречь мою жизнь, и господин доктор Адоратский может быть самым лучшим свидетелем того, что в таком ужасном положении мое здоровье слабеет все больше и больше.

Опасения, что моя дочь, которая родилась три недели тому назад, может погибнуть в Уральске от весеннего нездорового климата так же, как наша первая, вынуждают меня обратиться к Вашему отцовскому чувству, которое тоже всем известно.

Молю Вас разрешить мне выезд для избавления от мук, которые, вероятно, езе ждут меня в России.

Не откажите, Ваше превосходительство, объявить мне Вашу волю и я с глубоким уважением остаюсь Вашей покорной служанкой.

Мигурская.
20 марта 1840, Уральск.

На письме - отметка канцеляриста: "Получено 29 апреля". Где оно находилось месяц с лишним, точнее - 39 дней? Ответа на такой - вполне уместный - вопрос нам не получить уже никогда.

Оренбург соглашается: "выезд возможен"

Впрочем, эти 39 дней впустую не прошли.
30 апреля из Оренбурга ушло письмо начальника штаба Отдельного Оренбургского корпуса. И не просто письмо - официальный рапорт: в Петербург, военному министру.

"... Жена без вести пропавшего Мигурского, задержанная в Уральске на основании высочайше утвержденного распоряжения г. корпусного командира, ходатайствует о дозволении ей отправиться к родственникам своим в Каменец-Подольскую губернию и об оказании ей денежного пособия на проезд туда из Уральска.

Принимая в соображение, что Мигурская по высочайшему повелению, объявленному мне в предписании Вашего сиятельства от 30 ноября 1839 года за N 861, задержана в Уральске до удостоверения в действительности самоубийства мужа ее, что доныне все разыскания о нем не подтвердили предположения о побеге его, что жена Мигурского равномерно может быть задержана под полицейским надзором и в Каменец-Подольской губернии, но где только от нее попечением родственников устранятся нужды и крайне стесненное положение, в котором она ныне находится, живучи в Уральске, и что, наконец, г. корпусной командир со своей стороны к удовлетворению просьбы ее не усматривает препятствий, я имею честь представить об этом на благоуважение Вашего сиятельства и осмеливаюсь покорнейше просить разрешения на дозволение Мигурской отправиться в Каменец-Подольскую губернию и об оказании ей денежного пособия, по снисхождению к тому, что без последнего она по бедности и слабости здоровья не была в состоянии воспользоваться и первым.

Генерал-майор Рокоссовский".

Подозрения, выходит, исчезли?

Действительно, от 9 ноября до 30 апреля - срок весьма внушительный: без малого подгода...

Но категоричность тут опасна, и в рапорте ее нет. Начальник штаба докладывает, по сути дела, лишь о том, что предположения о побеге "доныне" не подтвердились.

Доныне!

... И все же поиск пошел на убыль... затих...

По мере затухания его все энергичнее становились действия Альбины, хотя на нее и обрушивался удар за ударом.

Она могла только писать - просить, настаивать. И писала - в Оренбург, Петербург, по инстанциям самым различным. И убеждала, доказывала, умоляла.

Оставаться в Уральске уже не было никаких сил.

Альбина Мигурская: снова Перовскому

Господин генерал!

Месяц тому назад я имела честь писать Вашему превосходительству через господина полковника Кожевникова, испрашивая для себя разрешения уехать, по крайней мере, в Каменец-Подольск, где я могла бы ждать решения из Петербурга.

Не получив никакого ответа, я осмелилась еще раз обратиться к Вашему превосходительству по этому же поводу.

Господин генерал! То, что я предвидела в моем предыдущем письме, к несчастию, случилось: моего ребенка больше нет в живых. Мне ничего теперь не остается, как спокойно умереть на моей родине. Вот почему я и прошу Вас не отказать мне в разрешении уехать. В случае отказа прошу сообщить мне о Вашей воле, чтобы я, будучи очень больной, могла позвать кого-нибудь из моих близких для ухода за мною в течение болезни.

Тысяча извенений, господин генерал, если я Вас утомляю. Мои несчастья и мое печальное положение оправдявают меня перед Вами.

Господин генерал, остаюсь с глубоким уважением Вашей покорной служанкой.

Мигурская
2 мая 1840, Уральск.

Резолюция: "объявить г-же Мигурской, что о дозволении ей ехать в Каменец-Подольск испрашивается разрешение от господина военного министра".

... Снова ждать? Доколе?!

Автрийскому послу графу Фикельмон

Сиятельнейший граф!

Винцентий Мигурский, уроженец Царства Польского, возвратившись из франции эмиссаром, обручен был со мною в Австрийской Галиции, откуда отправился он в Царство Польское для свидания со своими родными и там был задержан. Его разжаловали в рядовые с назначением в I-й батальон, квартирующий в Оренбургской губернии в городе Уральске.

Верная своему обещанию, я отправилась из собственной деревни Паневцы Зеленые, находящейся в Галиции, в Чартковском округе, с паспортом, выданным мне в 1837 году г. лембергским губернатором Кригом, с намерением соединиться с моим женихом. И в самом деле я обвенчалась с ним в Уральске.

Увы! В весьма скором после брака времени бедственное положение мужа моего сделалось для нас ощутительным. Мы употребили все усилия для облегчения нашей горестной участи. Я просила губернатора Перовского об оказании нам защиты, он обещал, и тем кончилось. Впоследствии умоляла я Ее императорское величество исходатайствовать нам позволение возвратиться на родину, или по крайней мере избрать место жительства. Мои и мужа моего родные утруждали Его императорское величество по сему же предмету. Но все оказалось тщетным.

Так протекли три года. Бедствие наше достигло высшей степени. Будущее не предвещало нам ничего отрадного, ибо даже приговор был тайною для моего мужа.

Здоровье мое расстраивалось, и, видя это, муж мой долго с собою боролся, пока, наконец, сделался жертвою своих терзаний. 9(21) ноября 1839 года, вечером, сказав мне, что пойдет к полковнику, он ушел и уже больше не возвратился. На другой день я нашла его письмо ко мне, в котором он изъяснялся, что, для моего собственного счастья и для счастья покоившегося под моим сердцем младенца, он бросился в волны Урала; дальше он писал, что причины, побудившие его посягнуть на жизнь свою, подробно изложил в письме к Уральскому атаману полковнику Кожевникову, покровительству которого меня и препоручил. На следствии оказалось, что муж мой в одиннадцать часов вечера лично подал письмо в атаманскую канцелярию.

В три часа ночи, томясь беспокойством, я послала за ним в дом батальонного командира, и с тех пор начались разыскания.

Считаю нужным сказать, что Урал в то время покрыт был лбдом и в скором времени должна была начаться рыбная ловля, называемая багрением. Местное начальство, боясь перепугать рыбу, вело поиск едва-едва на протяжении двух верст и, не найдя утопленника, заключило, что он убежал.

Представляю на усмотрение Вашего сиятельства вопрос: согласно ли со здравым смыслом, чтобы человек, решившийся бежать, предварял о том начальство, или чтобы жена его, через два часа после "побега", происла о проведении розыска, тогда как, живя в городе на квартире, побег этот легко можно было бы скрывать от начальства несколько дней.

С тех пор минуло шесть месяцев. Несколько оправившись от тяжелого недуга, я много раз просила губернские власти о позволении мне возвратиться на родину. Давно уже я решилась просить защиты у Вашего сиятельства, но все меня удерживали обещаниями - по-видимому, напрасными. Начальство, не объявив мне, почему я арестована, не дает мне средств к пропитанию, а между тем задерживает меня и не выдает мне паспорта.

Потеряв мужа и двоих детей, я нахожусь в самом жалком положении, в нужде и без защиты на чуюбине. Поэтому обращаюсь к Вашему сиятельству, с покорнейшею просьбою об исходатайствовании паспорта мне и крепостной моей девке Парасковии Закжевской.

Сиятельнейший граф! Не откажите поспешить высылкою паспорта, ибо он мне крайне нужен, - семейные дела требуют моего присутствия.

Извините, Ваше сиятельство, что при Ваших важных занятиях я осмелилась утруждать Вас моею просьбою.

Имею честь и быть пр.

Альбина Мигурская, урожденная Висневская.
8.20 мая 1840 года, Уральск.

Через несколько дней: опыть Перовскому

Ваше превосходительство господин губернатор!

С прискорбием получила я известие, что в просьбе моей, о дозволении мне выехать в Каменец-Подольск, отказано и я должна ожидать разрешения г. военного министра.

Только несколько дней тому назад я узнала, что начальство, не отыскав следов утопления моего мужа, подозревает его в побеге, а я через это терплю более шести месяцев разные недостатки. Я не знаю, какое донесение об этом происшествии сделано Вашему превосходительству здешним начальством, но почти целому городу известно, что муж мой в тот день, в 11 часу вечера, отдал в канцелярию здешнего атамана письмо, а я, будучи неспокойна в связи с долгим его невозвращением (от полковника Аничкова, как он мне говорил), первая послала мою служанку в дом г. полковника Аничкова во 2-ом часу ночи для отычкания моего мужа, и с этого времени начался розыск о нем с величайшею (как я слышала) острожностью - для того, чтобы не помешать предстоящему багрению для презента*6.
представляю на суд Вашему превосходительству, можно ли допустить, чтобы человек, намеревавшийся бежать, сам осведомлял начальство о своем побеге, в то время, когда он, живя на наемной квартире и не имея по целым месяцам никакого сношения с казармами, мог бы долго, с моей помощью, скрывать свое отсутствие.

Уведомляя об этом Вас, милостивый государь, наипокорнейше прошу: если донесение Вам сделано не так, как я описала, и это служит препятствием для выдачи мне паспорта на проезд, прикажите произвести следствие еще раз.

После этого несчастного происшествия я имела достаточные средства для проезда домой. Но в продолжение шести месяцев беспрестанные издержки по нескольку рублей в день на содержание жизни, топливо в продолжение зимы, наем квартиры и тому подобные расходы совершенно истощили мои запасы. К тому же затрудненное сообщение с родными, требующее нескольких месфцев, и срочное доставление мне денег из моего имения около Нового года, лишают меня надежды на скорую помощь из дому и возможность дальнейшего существования на месте. А потому наипокорнейше прошу Ваше превосходительство, если распоряжение о моем задержании уже не может быть отменено, не отказать мне в денежном пособии.

Зная доброту и сострадательность Вашу, надеюсь, что несчастная и покинутая чужеземка найдет покровительство в особе Вашей.

С высоким уважением имею честь быть Вашею покорнейшею слугою.

Альбина Мигурская.
16/28 мая 1840 года.

В.А. Перовскому - от гр. Нессельроде

... Граф Фикельмон ходатайствует о удовлетворении просьбы означенной Мигурской. Вследствие чего покорнейше прошу Ваше превосходительство уведомить меня о распоряжении, какое угодно будет Вам приказать сделать по домогательству австрийского посла...

И вот наконец:

Господину командиру Отдельного Оренбургского корпуса.

Содержание рапорта начальника штаба вверенного Вашему превосходительству корпуса от 30-го минувшего апреля за N 53-м, по просьбе жены рядового Оренбургского линейного N 1-го батальона Мигурского о дозволении ей возвратиться к родственникам, я доводил до высочайшего Государя Императора сведения.

Его величество, усматривая из всеподданнейшего доклада моего, что произведенные разыскания о Мигурском не подтвердили предположения о побеге его, и что Ваше превосходительство не находит препятствия к удовлетворению этой просьбы, всемилостивейше дозволяет отправить Мигурскую в Каменец-Подольск, выдав ей на проезд прогоны и подвергнув ее там полицейскому надзору. Монаршую волю сию сообщив шефу жандармов и управляющему Министерством внутренних дел, честь имею объявить и Вам, милостивый государь, к исполнению.

Военный министр генерал-адъютант граф Чернышев.

Предписание военного министра помечено 24-м мая. Прибыло оно в Оренбург две недели спустя - 8 июня.

Заканчивался седьмой месяц жизни Мигурской после исчезновения ее Винцентия.

Дни неволи подходили к концу.

Теперь она могла оставить Уральск - выехать в места родные.

Она - служанкой - официально.

Винцентий - тайно.

Все эти семь месяцев Мигурский вел жизнь затворника, который должен был постоянно помнить об одном: не выдать, не обнаружить своего присутствия.

Когда первый план побега оказался несостоятельным, так как в Уральске не умер в течение трех месяцев ни один человек, которого можно было бы выдать за стрелявшего себе в гоову поляка-солдата, пришла мысль об инсценировке самоубийства посредством "утопления". Осуществление его, понимали Мигурские, требовало особой тщательности в подготовке, особой выдержки в поведении каждого участника.

Надежнее было бы осуществить этот план вдвоем. Но если в самоубийство не поверят сразу? Если потребуется более или менее длительное время?

В тайну решили посвятить двух самых близких людей - служанку Магдусю и молодую соседку Марию Сычугову.

Посвящение Магдуси провели с особой помпезностью.

В доме казака Попова, несшего службу на Кавказе и отдавшего свое жилище в наем Мигурским, был маленький, в одно окно, кабинетик. Обставленный с ритуальной торжественностью, он и стал тем местом, в котором принималась и подписывалась клятва.

Перед образами святых, перед лицом Мигурских первой клялась хранить доверенную ей тайну немногословная служанка. Под заранее приготовленным листком появилась ее подпись, и тут же листок был брошен в огонь.

С Марии подписки брать не стали. Посвящение в тайну провели в том же кабинетике, не преминув, правда, сообщить о присяге, подписанной Магдусей и, сразу, о том, что от нее подписи требовать не намерены - доверяют без того. Марии показали уже заготовленное письмо Мигурского на имя Кожевникова, рассказали обо всех деталях разработанного плана побега. Молодая женщина на коленях благодарила за доверие, обещала сохранить тайну, плакала на груди Альбины и Винцентия, умоляла их не оставить ее, взять с собою. Потом успокоилась и заявила о решимости помогать во всем. Не теряя времени попусту, совместно обсудили детали поведения каждого после "исчезновения" Мигурского, в том числе - сохранения тайны от мужа Марии. Женщины на какое-то мгновение даже расвесилились, представляя себе, как они будут водить за нос знакомых и незнакомых, внушая всем, что самоубийство назревало давно и осуществилось на самом деле.

Назначенный день подошел довольно быстро. Мигурские и посвященные тщательно контролировали каждый свой шаг. Нужно было решать - причем без заминок и, тем более, ошибок - задачу за задачей.

Левинский - тот самый старый солдат-поляк, которого Мигурский взял для услуг, платя за него военному ведомству, - под вечер попросил разрешения отправиться га свадьбу к знакомому русскому сослуживцу. Это оказалось весьма кстати - уходил человек, от которого прятаться было трудно, посвящать же и его не хотелось. Отпуская Левинского, Винцентий будто невзначай завел разговор о безысходности собственного положения, о том, что единственным выходом является самоубийство. Давно изверившийся в жизни Левинский молча кивал головою.

Примерно, в десять часов вечера Мигурский вышел из дома. На улицах встречались знакомые - все видели и отмечали подавленность его настроения. К кому-то из уральцев - тем, что жили по пути - зашел "на минуту", и они потом говорили о бросившейся в глаза необычности поведения Винцентия, который словно прощался со всем и всеми.

Находясь в районе резиденции атамана, он ждал, когда же погаснет свет в кабинете полковника Кожевникова, чтобы вручить письмо его подчиненным - у них оно должно было оставаться до следующего дня, когда наказной атаман вновь появится в своей канцелярии.

Но вот Мигурский убедился, что полковник лег почивать. войдя в помещение, он предварительно позаботился о том, чтобы выглядеть не "нижним чином", а, скажем, пехотным офицером, и таким образом запутать дело еще более.

Уловка удалась. Дежурный, перед этим уже спавший, спросонья принял пакет и пообещал передать его Кожевникову утром.

Все пути к отступлению ьеперь уже были отрезаны.

Возвратившись домой, Мигурский, не заходя в квартиру, переоделся в солдатскую форму, взял заранее приготовленный сверток с одеждой, инструментом и отправился к реке. Нашел на урале прорубь, пробил намерзший за день лед и разбросал вокруг предметы одежды. Они-то и должны были навести на след "самоубийцы".

А сам "утопленник" отправился домой, делая в пути все, чтобы не попасться на глаза никому. Уральск в этот ночной час спал, улицы были безлюдны и безмолвны, но без происшествия не обошлось. Неподалеку от дома он услышал конский топот и возглас "стой!", который заставил подумать, что все, решительно вес сорвалось. Метнулся в сторону, затаил дыхание... Однако в следующее мгновение понял: казак разыскивал невесть где запропастившуюся корову и крик был обращен в ней, а вовсе не к Мигурскому.

Только в половине четвертого оказался Винцентий дома. Альбину он нашел в сильнейшем волнении. Прошли все сроки возвращения, а его не было... Значит, несчастье, крушение планов и надежд - действительно конец всеми... Посылала Магдусю искать - поиски оказались тщетными, безрезультатными...

Можно представить себе встречу Альбины с Винцентием после этих бесконечных часов!

Но дело едва началось. план требовал продолжения. Медлить было нельзя.

Служанку проинструктировали еще раз. Она чем свет должна была отправиться по домам знакомых - тех, у кого вечером побывал Мигурский, рассчитывая хоть как-то замести следы побега. Ей надлежало "искать" Винцентия у учителя Орлова, у начальника таможни Воронина, у аптекаря Миллера, а потом пойти к полковнику Кожевникову, чтобы выяснить, не задержал ли, не арестовал ее хозяина высший воинский начальник города.

Магдуся исполнила все самым естественным образом, не вызвав никаких подозрений.

Мигурский же спрятался в спальне - в шкафу, в котором заранее оборудовал себе убежище. Шкаф был узкий - места хватало лишь для того, чтобы сидеть. Верхняя, застекленная, его часть предназначалась для посуды. Никто не мог бы докадаться, что внизу скрывается взрослый человек.

Они ждали визитеров, которые не могли не явиться после получения Кожевниковым письма и тревожных визитов служанки.

Кстати, о письме к наказному атаману Альбине "не должно" было быть известно ничего - так диктовала логика событий. Это, конечно, усложняло ее положение и ее поведение, а потому заранее договорились: Винцентий напишет еще одно письмо, по-польски, ей, только "найдет" она письмо мужа не сразу, а как бы случайно, и притом - желательно - при людях.

Утром наступившего дня в дом, где квартировали Мигурские, явились Кожевников, командир батальона Аничков, полцмейстер подполковник Логинов, казачий офицер Матвеев. Они застали Альбину в неизбывном горе, бледной и осунувшейся после бессонной ночи. Скоро появилась Мария - соседка и подруга. Далее все было разыграно как по нотам - Альбина рыдала; рыдала, прижимая ее к себе, Мария; страдания молодой поляки терзали душу даже самых твердокаменных. Внезапно Мария остановила свой взгляд на конверте, которые ранее "не был замечен". Она попыталась читать письмо, но Альбина вырвала листок из рук подруги, пробежала по строкам польского текста и забилась в тяжелом истерическом припадке.

Все это происходило на глазах чиновных посетителей, которым трудно было определить - как же надлежит вести себя им, в происшествии совершенно необычном.

В тот самый момент в действие вмешался еще один, но уже совершенно непродуманный сценарием " персонаж". Это был пес Бекас. В суматохе он пробрался в комнату и, подвывая, стал скрестись в дверцу шкафа - учуял хозяина.

Увидев это, альбина и впрямь потеряла сознание. Мария и Магдуся засуетились, приводя ее в чувство. Аничков же весьма бесцеремонно вышвырнул Бекаса за дверь.

"Итак, начало этой драмы прошло даже счастливей, чем можно было ожидать..."

Так констатировал много лет спустя Мигурский, вновь и вновь вспоминая события того незабываемого дня.

В шкафу, как Винцентий убедился в первого раза, отсижываться было невозможно. Едва официальные визитеры оставили дом, он выбрался оттуда бесконечно усталый и совершенно измученный. Нужно было немедленно искать и приспосабливать другое, более подходящее укрытие.

Но не тут-то было. Едва ушли Кожевников, Аничков, Логинов и Матвеев, как пожаловали жены трех первых (четвертый был холостяком). Мигурский, заслышав их шаги, с трудом успел юркнуть под кровать.

Уехали начальственные жены - явился присланный атаманом доктор Адоратский. Это, впрочем, было кстати, так как Альбина действительно нуждалась в медицинской помощи.

К вечеру пришел солдат Гаврила, приставленный начальством для "безопасности и услуг" Альбины.

Так получилось, что Мигурский почти весь день провел под кроватью. Альбина терпеливо выслушивала выражения сочувствия от знакомых и незнакомых ей людей. Двери дома почти не закрывались: уходили одни, являлись другие - и так до полуночи. Только ближе к двенадцати часам они смогли остаться наедине.

Утром же все началось сызнова. Винцентий прятался в темноте, Альбина выслушивала слова утешения; она и посвященные в тайну Мария и Магдуся настороженно следили за тем, чтобы ничто не вызывало подозрений. Левинскому и Гавриле хозяйка на всякий случай "призналась", что в самоубийство до конца поверить не может, что ей все "кажется", будто он жив и вернется, а потому она "просит": если кто-то из них вдруг обнаружит следы ее мужа, то пусть скажет ей, и только ей, за что получит награду. Оба выразили готовность постараться.

"Тайник" под кроватью оказался довольно удобным. Оборудуя его для более длительного пребывания, Мигурский на передний план выставил чемодан и сундучки, с которыми Альбина приехала в Уральск. За ними соорудили постель. Ковер прикрывал промежуток между матрацем и дорожными принадлежностями. В изголовье кровати сделали лаз, чтобы быстро и тихо уходить в тайник при первой необходимости. Магдусе дали строгие наставления: если гости будут засиживаться, приходить в комнату с ключами и погромче возиться около сундучков, давая тем самым Винцентию возможность повернуться в бока на бок, или откашляться.

Мигурскому очень досаждали визиты уральских дам, которые, стараясь развеять печаль Альбины, пускались иногда в весьма нескромные, даже бесстыжие, рассказы о своих похождениях. Зная нелюбовь Винцентия к подобным разговорам, хозяйка старалась всячески переключать рассказчиц на другие темы, но удавалось ей это далеко не всегда.

Бекаса Альбина подарила кому-то из поляков, поставив условие: приводить пса к ним в дом он не имел права, так как это могло вызвать "горькие воспоминания". Однажды какая-то гостья приехала с комнатной собачкой, которая сразу же полезла под кровать. Альбина без особого труда разыграла панический страх, объяснив его, правда, боязнью быть укушенной. Посетительница ушла обиженная, даже проститься забыла.

Постепенно, вспоминал Мигурский, любопытство дам насытилось, визиты им надоели и сами собой прекратились. Постоянно посещала Мигурских и подолгу оставалась с ними только Мария. Это не тяготило. От нее супруги узнавали все городские новости (у служанки источники информации были слишком ограниченными). Сообщала Мария и обо всем, что удавалось узнать относительно следствия по делу о "самоубийстве". Стало ясно, что следствие целиком и полностью препоручено местному начальству; в Оренбурге власти были поглощены военным походом в Хиву и командировать в Уральск своих представителей не собирались. Поиски "утопшего" в Урале почти не велись - слишком энергичные действия могли распугать рыбу, а предстояло багрение (в том числе для отправки ко двору - это называлось "царским кусом").

В доме постепенно выработался достаточно вольготный для "беглеца" режим. Днем он читал, разговаривал с женой, Марией или Магдусей, писал. Ночью, убедившись в том, что солдат поблизости нет (их старались услать под всяким благовидным предлогом), выходил даже во двор подышать свежим воздухом.

Но вот из Петербурга пришло предписание не выпускать Альбину из города. Стало ясным: решили дождаться, пока на реке сойдет лед и можно будет удостовериться в действительности самоубийства. Винцентия - и, конечно, Альбину - весть об этом привела в отчаяние: в феврале предстояли роды. Рушился расчет на то, что Альбина к этому времени окажется уже в Паневцах, под заботливым присмотром близких, а младенец будет избавлен от тяжелых климатических условий. Положение усложнялось присутствием "домашнего арестанта", которого могли обнаружить по любому его неосторожному движению. А если роды будут неблагополучными, тяжелыми - сможет ли Винцентий сдержаться, не выдать чувств, удержать себя от любых эмоций? Мария уговаривала подругу спрятать Мигурского вне дома, вывезти его в безопасное место, подальше от Уральска, но Альбина никак не соглашалась разлучиться с ним надолго.

Мария очень боялась за судьбу Винцентия. Рассуждая по этому поводу, мемуарист дает понять, что молодая женщина была неравнодушна к нему и ради его спасения готова была на любые жертвы. Когда однажды он стал говорить о том, что в случае поимки, разоблачения легко можно сделать так, чтобы на нее вина не пала ни в какой мере, та прошептала ему на ухо: "Плохо меня знаешь, не во мне дело... Я бы даже умерла за тебя в тюрьме, это ничего, это даже хорошо. Но что с тобой будет и с бедной сиротой? Вот что меня убивает!"

На домашнем совете решили, что рожать Альбина будет без помощи со стороны, а потому дату родов стали называть весьма неточно, сбивая с толку тех, кто этим интересовался. Но по поручению наказного атамана за роженицей следили доктор и акушерка. 14 февраля они являлись дважды. Вечером пришли женщины-повитухи.

Роды прошли вполне благополучно, мать и ребенок чувствовали себя нормально.

Едва закрылись двери за чужими, как Винцентий выскочил из укрытия, стал целовать жену и дочурку; радости его, казалось, не будет предела. Мария и Магдуся, наблюдая это, плакали от умиления. Тут же решили: назвать и эту дочь Михалиной. Имя умершего ребенка было им бесконечно дорого.

Винцентий охотно возился с девочкой, следил за ее пеленками. Как-то, выговаривая служанке за небрежно выстринуую вещицу, он даже вышел из себя и повысил голос. Тут же спохватился - неподалеку, на кухне возился Гаврила. Немедленно нырнул в укрытие. Альбина, поняв, что произошло, под каким-то предлогом зазвала солдата в комнату и при нем стала кричать на Магдусю грубым, мужским голосом. Инсценировка удалась как нельзя лучше, Гаврила и впрямь подумал, что слышал голос хозяйки.

... Малютка прожила очень недолго. Она умерла на четвертой неделе жизни. И снова Мигурскому пришлось заниматься бальзамированием детского тельца. Оно было спрятано в подвале дома, в гроб же вместо него положили что-то тяжелое. Хоронили там же, где и первенца их, - у кладбищенской ограды...

Мария все более сближалась с Мигурскими. Их горе было горем и для нее. Заметно тяготило женщину то, что она вынуждена была таиться от матери. Альбина и Винцентий сами разрешили ей посвятить мать в их общую тайну.

Целуя Винцентия в первый день пасхи - и в первый же день новой их встречи, - мать, по обычаю, произнесла "Христос воскрес!" Привычные слова наполнились особым смыслом.

Сразу после пасхи Мигурские взялись за новую серию писем - к Перовскому, к Бенкендорфу, к Фикельмону. Все они были, конечно, переписаны, подписаны и разосланы Альбиной, но сочиняли вместе. Винцентий не сохранил их копий и в воспоминаниях своих ни одного из этих важных посланий не помещает. Но в архивном деле они имеются - частью в оригиналах, частью в последующих вопроизведениях. Мы их уже приводили, а вы - читали.

На Урале таял лед. Река очищалась. Выполняя циркулярное предписание начальства, из какой-то станицы в четырхстах верстах ниже города сообщили, что к берегу прибило утопленника. Увы, кто-то обнаружил, что был утонувший казахом...

И все-таки настал день, когда разрешение на выезд Альбины пришло. Правда, с оговоркой: в сопровождении и под наблюдением казачьего урядника.

Накануне отъезда, ночью, под проливным дождем и в сплошной темноте, Винцентий, переодетый в женское платье, а вместе с ним Магдуся, отправились к кладбищу за гробиком первой из умерших дочерей. Тела детей Мигурские решили увезти с собою.

Не обошлось без курьеза: на них натолкнулся пьяный солдат, по какой-то причине оказавшийся вблизи кладбища. Мигурский издал нечеловеческий крик, стал прыгать и скакать; сметливая служанка с уродливой фигурой сделала то же. Солдат мгновенно отрезвел и бросился наутек, сломя голову. Утром весь Уральск говорил о том, что на кладбище объявились привидения...

В тарантасе, загодя приобретенном взамен венской кареты, в которой Альбина прибыла в Уральск, были сделаны необходимые приспособления для того, чтобы удобно поместить там Винцентия, надежно скрыв его от глаз людских. Последнюю ночь, поскольку постель паковали, провел на чердаке

- подальше от случайных взглядов.

спустился он для того только, чтобы проститься с Марией и ее матерью. Марию, писал впоследствии Магурский, "нельзя было от нас оторвать; рыдая, заходясь от плача, умоляла она взять ее с собою; уверенная, что теряет нас навсегда, не могла и не хотела допустить этого. Целуя меня, шепнула на ухо: "Ничего от тебя не желаю, только бы быть с вами..." Кончилось тем, что она без сознания свалилась на пол". Мать и Магдуся с трудом отвели ее домой. Вернувшись, служанка говорила, что Мария, рыдая, выражала сожаление лишь об одном - о том, что не может ехать со своими друзьями.

Выезжали перед рассветом, затемно, но Мария, услышав колокольчик, прибежала проститься еще раз.

"О, достославные уральские женщины, вы едва ли не первые доказали, что и прекрасному полу можно доверять важный тайны...", - восклицал Винцентий, воссоздавая свои впечатления в "Воспоминаниях".

... Итак, Мигурские отправились в места родные.

Но, обгоняя их, уже шла туда секретная депеша. Начальник штаба Отдельного Оренбургского корпуса спешил предупредить Каменец-Подольск:

"Полський мятежнический эмиссар Винцентий Мигурский, определенный в 1836 году по конфирмации г. главнокомандующего Действующею армиею рядовым в Оренбургский линейный N 1 батальон, расположенный в г. Уральске, 9 ноября 1839 года скрылся из Уральска, оставив на имя исправляющего должность наказного атамана Уральского казачьего войска полковника Кожевникова письмо, в котором, объясняя о намерении своем утопиться, просил покровительства жене своей и отправления ее к родным..."

(Приводим это послание и как итог раздумий-действий властей в течение восьми с лишним месяцев, и как необходимый "мост" к событиям последующим; тут, надо полагать, повторение просто неизбежно).

"... Но как сделанные тогда разыскания не подтверждали этого самоубийства, то, на основании высочайше утвержденного распоряжения г. корпусного командира, жена Мигурского Альбина задержана была в Уральске, впредь до удостоверения в действительности самоубийства мужа ее, об отыскании коего тогда же по высочайшему повелению сделано было особое распоряжение".

(Сколько за ними - эпически спокойными, совершенно бесстрастными словами - мук и горя этой самой "жены Мигурского"!)

"... Так как задержанная в Уральске жена Мигурского неоднократно обращалась с просьбами о дозволении ей отправиться с просьбами о дозволении ей отправиться к родственникам своим в Каменец-Подольскую губернию и об оказании ей по бедному состоянию денежного пособия на проезд; сведений же, которые подтверждали бы предположение о побеге Мигурского, доселе не получено, - то я представлял об этом на благоусмотрение г. военного министра, который от 24 минувшего мая за N 303 уведомил г. корпусного командира, что по всеподданнейшему окладу Государю Императору представления моего, Его величество всемилостивейше дозволил отправить Мигурскую в Каменец-Подольск, выдав ей на проезд прогоны и подвергнув ее там полицейскому надзору".

И, наконец, самое главное -

"В исполнение таковой высочайшей воли предписав исправляющему должность наказного атамана Уральского казачьего войска отправить Мигурскую в Каменец-Подольск в сопровождении благонадежного урядника или казака, с выдачею подорожной и прогонов в передний путь на три, а обратно, посланному, на две лошади, я за отсутствием г. корпусного командира имею честь уведомить об этом Ваше превосходительство, покорнейше прося Вас, милостивый государь, по доставлении Мигурской в Каменец-Подольск не оставить зависящим распоряжение о принятии ее под полицейский надзор и возвращении в Уральск посланного с выдачею ему надлежащей квитанции..."

Власти оренбургские передавали эстафету каменец-подольским.

А вот и о самом отъезде - рапорт полковника Кожевникова:

"... Жена рядового Мигурского отправлена в Каменец-Подольск 13-го числа при уряднике Еремине, которому выдано на прогоны: туда на три, а обратно на две лошади двести десять рублей семьдесят пять коп. серебром и кормовых уряднику пять рублей семьдесят одна коп. и три седьмых серебром..."

13 июня 1840 года начался этот путь на запад.

... Мы снова обратились к делу N 11604 в Оренбургском государственном архиве.

Книги