Глава восьмая, содержащая рассказ о далеком и трудном пути наших героев в Забайкалье

Если бы Мигурского спросили: считает ли он
возможным приезд к нему Альбины, он бы сказал,
что это немыслимо; в глубине же души он ждал ее...
         Лев Толстой. "За что?"

В деле N 11604, на которое мы так часто ссылаемся, ближе к концу этой архивной подшивки, есть еще два письма, записанные рукою Альбины Мигурской и адресованные В.А. Перовскому.

Она писала уже не раз из Уральска - судебные дела привели ее в Оренбург. Мигурского успели отправить и, следовательно - решили власти - ее можно было судить не в Бузулукском уездном, а в Оренбургском суде.

Приводим выдержки.

"Около десяти дней гражданский суд проводил процесс по моему делу. Прошу Вас приказать вернуть мне необходимые свидетельства, чтобы дело было закончено и я могла получить свободу последовать за моим мужем. ... Мне очень дорого время. Только богу известно, что отказ в покровительстве может стоить мне последних сил, а, возможно, и жизни..."

Строки из письма следующего, отправленного чуть ли не вдогонку:

"... Мне сказали, что моя просьба была не совсем хорошо составлена и Ваше превосходительство не знает, какие свидетельства необходимы для моего дела. Вот почему я еще раз вынуждена Вас побеспокоить... Для решения моего дела необходимы: доклад, сделанный господином губернатором господину министру для получения мною законным путем разрешения вернуться в Австрийскую Галицию, паспорта из Петербурга... По этому поводу было послано письмо из уездного суда, но ожидание ответа оказалось тщетным, и судьи посоветовали мне искать покровительства в лице Вашего превосходительства. ... Приговор зависит от этих свидетельств. По получении их я смогла бы через два дня быть свободной и следовать за моим мужем..."

Первое из писем датировано 21-м января, второе - 22-м.

1842 года вступил в свои права - новый трудный год в жизни Мигурских.

События разворачивались чрезвычайно медленно - словно все царские чиновники сговорились не выпускать строптивую пленницу из своих лап.

Только 11 февраля Оренбургский уездный судья Туманов послал губернатору рапорт:

"Состоявшие... под судом жена рядового Винцентия Мигурского Альбина Матвеева и находящаяся у ней в услужении австрийского владения девица Магдалина-Парасковия Винцентиева-Закжевская, первая - за сокрытие беглого мужа своего и от погребения - тел умерших двух ее малолетних дочерей, а последняя - в способствовании ей в том, по решительному определению, составленному в 6-е число сего месяца,... учинены от дела свободными, и из них последняя, Закжевская, изъявила желание проживать в России и находиться при Мигурской.

О чем Вашему превосходительству уездный суд имея честь донести, покорнейше просит на свободное проживание Закжевской в России и нахождение при Мигурской снабдить ее письменным видом как иностранку, со включением в оный вышеизъясненную подсудность, которая приметами: 36 лет, росту малого, лицо рябовато и овальное, волосы темные, глаза бурые, особые приметы: горбатая..."

О тридцати рублях серебром, которые Мигурская обязывалась уплатить в качестве "судебных издержек", судья умолчал, хотя для Альбины перед долгой и трудной дорогой это была трата обременительная.

Но что могло сравниться с полученным ею, наконец, правом следовать за мужем и быть с ним вместе?

Винцентий, много лес спустя, сравнит Альбину с женою Сенеки, "которая добровольно лишила себя жизни, узнав, что ее муж должен погибнуть по приказу Нерона".

... Следуя в направлении Уфы, Мигурский вспоминал тех, кто в разные годы проходил и проезжал по этому тракту, препровождаемый дорогой неволи к местам своей изнурительной службы или долгой ссылки.

Познали ее многие: участники различных общественных движений последних десятилетий, крестьянских и солдатских бунтов, офицерских и студенческих кружков. Среди них были польские повстанцы разных лет: "филоматы", "черные братья" и другие. Винцентий знал об их делах; сами люди были известны ему не только поименно, но - некоторые - и лично.

Следовали Уфимским трактом и "оренбургские декабристы", о которых мы уже писали.

Названный раньше В.П. Колесников, описывая путь осужденных, посвятил взволнованные строки прощанию с Оренбургом. "Отойдя с версту от селения (Татарской Каргалы - авт.), мы поднялись на гору, и вдруг Оренбург с окрестностями своими представитлся нашему взору. Сквозь редеющий воздух виднелся город, а за ним расстилалась необозримая киргиз-кайсацкая степь. С неописанным чувством взглянули мы в последний раз на это вместилище всего, что нас привязывало еще к жизни. Несколько минут мы стояли неподвижно и не могли оторвать своих взоров, отуманенных слезами. Внезапно пламенный энтузиазм любви к родине овладел нами, мы все вдруг схватили по горсти земли и клялись хранить ее при себе до конца нашей жизни вместе с благодарным воспоминанием о добрых наших согаржданах. Взглянули еще раз, перекрестились и, сказав "прости!", пошли далее..."

Для Колесникова и его товарищей Оренбург был отчим домом, из которого они уходили в неведомое. Мигурский покидал город, с которым были связаны только беды, только страдания.

А впереди ждали новые тяготы и новые испытания - одно мрачнее другого...

До Уфы добраться удалось без особых происшествий и сравнительно быстро.

Адъютантом тамошнего линейного батальона (он тоже входил в Отдельный Оренбургский корпус) оказался соотечественник - поручик Важинский. История неудачного побега была ему известна. Мигурского он встретил радушно. Долго продолжались их беседы. Винцентия более всего тревожила судьба Альбины. Что решит уездный суд? Каким будет последнее слово Перовского? Как сможет она - без него, зимой, в состоянии, вызывавшем тревогу, - преодолеть такие огромные расстояния? Хорошо понимая чувства своего нового знакомого, Важинский дал ему, по здравому размышлению, совет: сказаться больным. Это могло оттянуть отъезд из Уфы и на месяц, и на два. Тем временем Альбина завершит все дела в Оренбурге, выедет за Винцентием, в Уфе они соединятся и далее отправятся вместе.

Надо ли говорить, что Мигурский ухватился за эту идею, как спасительную соломину?

В Уфе "больной" Мигурский получил весть о жены.

"Пока не принесли твое письмо, ничего не знала, мой дорогой, о твоем отъезде из Оренбурга. Трудно описать, насколько болезненной была для меня весть о крушении столь существенной для меня надежды на то, что поедем мы вместе... Неужели не было способа задержаться хотя бы на две недели?.. Я до сих пор не получила еще официального решения и числюсь арестованной. По освобождении не потеряю и минуты, но в связи с новыми формальностями в оформлении бумаг на прислугу, которые приведут к задержке, я мало надеюсь, что догоню тебя в пути... Если небо моей смертью уничтожит мое самое горячее желание и не позволит увидеть тебя, то из-за гробовой доски прими, мой дорогой муж, это малое доказательство любви со стороны твоей несчастной жены. Но слишком не расстраивайся, старайся быть спокойнм - бог добр, он нас не оставит, и я надеюсь, что мы еще увидимся!"

В своем намерении следовать за Винцентием Альбина была непоколебима. "Во что бы то ни стало дождаться ее приезда в Уфе", - это стало для него теперь самой главной задачей. В выполнении ее Мигурскому помогали и офицеры, и медики - многие люди, принявшие близко к сердцу судьбу супругов.

Цель казалась осуществимой. Альбина, пользуясь очередной оказией, дала знать, что окончание дела в Оренбурге приближается, остаются последние приготовления к отъезду, просила его со своей стороны похлопотать о паспорте для Магдуси и непременно дождаться их в Уфе.

Паспорта ради и отправился Мигурский к гражданскому губернатору Талызину. Губернатор пригласил его к столу, угостил кофе и трубкой. Винцентий охотно отвечал на вопросы и на свое здоровье не жаловался. Он не знал, и знать не мог, что до губернатора дошел пущенный кем-то слух о послаблениях по отношению к "преступному поляку".

Как только Мигурский вышел из кабинета, Талызин вызвал командира батальона Стаховича и, сделав ему строгое внушение, потребовал немедленной отправки опального солдата по маршруту.

Однако доброжелатели смогли перехитрить губернатора. Батальонный лекарь Горденко уложил Винцентия в госпиталь.

Талызин был разгневан. Однажды поздно вечером в госпиталь нежданно-негаданно нагрянул по его приказу чиновник для особых поручений Маслов. Внезапная ревизия не удалась: Мигурский, за минуту перед тем непринужденно беседовавший со своими знакомыми в квартире смотрители госпиталя, успел облачиться в лазаретную одежду и улечься в свою кровать. Тогда губернатор прислал гражданских врачей - "для консилиума". Потеряв самообладание, Мигурский заявил, что хотя он и болен, но если угодно Талызину, может выехать немедленно. Однако батальонный врач воспротивился этому и "больного" продержали в палате еще некоторое время.

Потом "вдруг" обнаружилось, что "нижний чин" не обмундирован. Снова задержка, еще несколько дней в Уфе, уже по другой причине...

И все-таки настал день, когда все уловки были исчерпаны, а Альбина не появлялась.

Мигурскому пришлось отправляться в дальнейший путь без нее. Его сопровождал унтер-офицер.

"... Несколько особо из высшего общества, желая, видимо, показать губернатору, что они не согласны с его образом действий, проводили меня до первой деревни. О, спасибо вам, достойные и честные люди!"

Такими словами заканчивается "уфимская" часть его воспоминаний.

На протяжении всего пути по дорогам Урала и Сибири Мигурскому сопутствовали не только тяготы и лишения, но и тепло доброжелательных взглядов, улыбок, встреч, участие дотоле незнакомых, но вдруг ставших дорогими сердцу людей из разных кругов русского общества.

В Екатеринбурге его обласкал колежский советник горного департамента Штейнфельд - у него он прожил три дня, отдыхая после трудных гористых перегонов.

Екатеринбургские знакомые сообщили адреса своих знакомых по сибирскому тракту, и это открыло двери многих домов в селах и городах, через которые довелось проезжать. Здесь Мигурский мог узнать важнейшие новости, отвести душу беседой, отогреться и отдохнуть - чтобы следовать дальше, к Нерчинску.

Тревожные мысли о том, как сложится его жизнь в местах каторжных, отступали перед постоянным, ни на мгновение не покидавшим его беспокойством о судьбе Альбины. Выехала ли из Оренбурга? Как переносит трудности дороги? Не обострилась ли болезнь? Доедет? Встретятся?

Никто на эти вопросы дать ему ответ не мог.

Начальником штаба корпуса в Омске был генерал Жемчужников. Тот самый Аполлон Степанович Жемчужников, который некогда начальствовал дивизией в Оренбурге и не раз приезжал по делам службы в Уральск. Сын Жемчужникова - Антон был причастен к делу декабристов, за что его отдали под строгий надзор полиции.

Винцентий давно знал о новом месте службы добродушного, уже немолодого генерала, и очень рассчитывал на его помощь. Потому-то по прибытии в Омск он сразу направился к нему.

Мигурский просил Жемчужникова оставить его на службе в Омске. Генерал беспомощно развел руками. Он и впрямь не имел права вторгаться в букву царского повеления.

Но если невозможно это, то, быть может, генерал позволит ему пробыть в Омске дольше и здесь дождаться Альбины? Отрицательного ответа не последовало. Жемчужников пригласил к себе корпусного врача Юлиана Штубендорфа, представил их друг другу, и Мигурский понял: решение этого вопроса зависит от доктора. С тех пор Винцентий жил у врача, числился в госпитальных списках, но в стенах лазарета не появлялся.

Первые дни по приезде были для Мигурского днями встреч. Штубендорф, с которым он подружился, свел его с людьми интеерсными. Но, пожалуй, наиболее взволновала Винцентия встреча с соотечественниками - Адольфом Янушкевичем и Павлом Цеплиснким.

Янушкевич родился и вырос в Несвиже, в семье, активно участвовавшей в восстании под руководством Тадеуша Костюшко - близкого родственника матери Адольфа.

В Виденском университете юноша сблизился с наиболее прогрессивной свободолюбивой молодежью, стал участником одного из тайных кружков и пропагандистом бунтарской поэзии Мицкевича. По возвращении из университета он включился в общественную жизнь и даже был избран депутатом сейма.

В 1830 году, возвращаясь из путешествия по Европе, Янушкевич воочию убедился в назревании революции. Сразу по приезде домой он узнал о восстании в Варшаве и, не раздумывая долго, отправился туда, взял в руки оружие, стал одним из деятельнейших участников вооруженной борьбы.

В одном из боев Адольф получил семь ран и был взят в плен. 4 марта 1832 года состоялся приговор: его лишили дворянского звания и сослали на поселение в Сибирь. Год спустя он был доставлен в Тобольск в качестве "политического преступника", лишенного всех гражданских прав, в том числе права служить или работать, передвигаться с места на место, предпринимать какой бы то ни было шаг, не ставя в известность полицейские власти. Но и из Тобольска Янушкевича вскоре выслали - жить ему, на сей раз, "дозволялось" в Ишимском уезде, в деревне Желяково.

Шли годы, Янушкевич лишился своей невесты Стефании, жертвы которой принять не смог, и единственное, чего добился, - права проживать в самом Ишиме. Его ближайшими друзьями здесь стали ссыльный польский поэт Густав Зелинский и поэт-декабрист Александр Одоевский. В колонии изгнанников Адольфу принадлежала галвенствующая роль - вокруг него сплачивались люди смелой мысли и душевного богатства. В своем доме он создал своеобразную общественную библиотеку - ею пользовались все, кто приходил к нему "на огонек".

Один за другим еузжали из Сибири его старые и новые товарищи, Янушкевич же по-прежнему оставался в ссылке. Надежда на возвращение в родные места угасала. Только в 1841 году забрезжил свет надежды, но... он оказался перед сложным выбором: стать солдатом или поступить в чиновники. Адольф избрал второе и перебрался в Омск, где его зачислили сначала в штат окружного суда, а затем в канцелярию Пограничного управления.

Ко времени знакомства с Мигурским Янушкевич служил в Омске немногим более полугода. Он увлеченно изучал казахский язык, готовился к командировкам в степи. Все, что происходило в Сибири, все, чем жил мир, его не только живо интересовало, но и по-настоящему волновало.

Адольф снова воспрял духом, надеясь на возвращение к деятельности на пользу родного польского народа.

И он, и Цеплинский, с которым Янушкевич вместе служил и вместе жил, проявили горячий интерес и сугубое внимание к Винцентию, который рассказывал об эмигрантской жизни, в том числе о встречах с братом Янушкевича - Эустахием, об экспедиции Заливского, о галицийской конспирации.

Янушкевич, в свою очередь, много говорил о Мицкевиче и Лелевеле, с которыми был знаком лично, об "омском деле" - неудавшемся заговоре польских ссыльных под руководством Яна Сероциньского. Предательство привело к срыву смелого плана. Семеро заговорщиков, в том числе Сероциньский, были приговорены к страшному наказанию - 7000 ударов шпицрутенами. Остался в живых только один из семи - врач Францишек Ксаверы Шокальский.

Было о чем поведать и Цеплинскому, который оказался в Сибири за то, что в 1831 году, находясь на военной службы в Москве, собирался присоединиться к повстанцам, а кроме того, вместе со своими товарищами, поддерживал контакты с русским офицерско-студенческим революционным кружком под руководством Никоая Сунгурова.

Они встречались не раз, главным образом в доме Штубендорфа. Во избежание повторения уфимского инциндента доктор советовал Мигурскому постоянно помнить об исполняемой им роли "больного" и из квартиры стараться не выходить, чтобы не попасться на глаза какому-либо неблагожелателю-доносчику.

Винцентий так мечтал о встрече с Альбиной в Омске, что уговаривать его не требовалось.

Он дождался ее.

Встреча состоялась в начале марта 1842 года.

В тот день в дверях комнаты Винцентия нежданно-негаданно появилась Магдуся и, не дав ему опомниться, торопливо проговорила, что Альбина здесь, в заезжем доме.

Винцентий бросился за ней в санки и они помчались в конец города.

"После 18-месячной разлуки, взволнованный, я обнимал ее, целовал и плакал, плакал... Бедная и несчастная Альбина страшно изменилась! Она была так бледна, истощена, что, увидевши ее на улице, я бы ее не узнал. О, боже, - подумал я, глядя на нее, не должен ли я ненавидеть все человечество и гореть жаждой мести?! Что они с ней сделали?... И за что? Слышите, за что?! А, чудовища, - молчите?!..."

Две недели пробыли они в Омске вместе. Янушкевич и Цеплиснкий потеснились, уступив супругам две комнаты в своей квартире. Мигурские оказались в центре внимания - все старались выказать им свое участие.

Винцентий сокрушался - Альбина была очень слаба, малейшая простуда могла свалить ее с ног и причинить вред непоправимый. Между тем, злоупотреблять сочувствием и откладывать выезд казалось уже невозможным.

Сани для дальнейшего пути не годились. После усердных поисков приобрели подходящий тарантас - он обеспечивал относительные удобства поездки.

Жемчужников при последней встрече велел отдать все бумаги на руки Мигурскому. Конвойный солдат должен был находиться на козлах и не досаждать супругам чрезмерным за ними наблюдением.

Тот истолковал свою задачу еще проще: принял роль денщика и исправно выполнял ее всю дорогу.

Омский фрагмент воспоминаний Мигурского, как и уфимский, заканчивается выражением признательности местному населению. Из тогдашней столицы Западной Сибири Мигурские, по словам Винцентия, выезжали "с чувством благодарности и полные милых воспоминаний о жителях Омска".

Альбина старалась быть в пути бодрой и ничем не проявлять свое нездоровье. Но Винцентию не нужны были слова - он и без них понимал, как ей тяжело.

Останавливались они возможно чаще, ночевали почти в каждом крупном селе. Спешить не приходилось.

"Мы были несчастными и ехали к несчастию..."

А потому и не гнали лошадей, не поторапливали время.

"... По отношению в нам сибиряки были исключительно внимательны, человечны и гостеприимны..."

Это тоже из воспоминаний Мигурского.

Признание достаточно убедительное.

Длительной оказалась остановка в Александровском заводе в нескольких десятках верст от Иркутска. Предлогом для нее явилось надвинувшееся весеннее бездорожье. На самом же деле хотелось подольше побыть среди соотечественников, образовавших здесь довольно значительную по своей численности колонию ссыльных.

Яцек Голынский был женат на родственнице Альбины - Каролине Кросновской; она встречалась с ним еще на родине, в кругу семьи. В 1839 году 35-летний Голынский, как один из близких соратников Ш. Конарского, предстал перед судом и отправился в Сибирь, куда вел его суровый приговор: двадцать лет каторги.

Совсем уже старый, 60-летний, фридрих Михальский был уроженцем и жителем той же подольской губернии: только Голынский - Каменецкого, а Михальский - Могилевского уезда. Их свели общая цель, общее дело. И приговор оказался одинаковым: каторжные работы без всякой надежды на освобождение.

Тут де Мигурские встретили Юлиана Сабиньского, Иохами Лесневича, двух Олизаров, Коссаковского, Подгородинского и еще нескольких своих земляков.

Можно искренне пожалеть, что мы уже никогда не прочтем воспоминания Сабиньского, находившиеся в Рапперсвильском собрании, потом перевезенные в Польшу и здесь погибшие, вместе с другими рукописными материалами, в пожаре второй мировой войны. Рукопись Ю. Сабиньского называлась: "Девятнадцать лет, вырванных из моей жизни, или Дневник моей неволи и изгнания с 1838 по 1857 год включительно". Теперь этот труд нам известен только по описанию, сделанному М. Яником, который некогда внимательно ознакомился с ним. Яник ценил его особенно высоко, подчеркивая, что воспоминания Сабиньского "выдвигаются на одно из первых мест среди всех наших сибирских мемуаров", и что они представляют собою "наилучший и самый обильный источник по истории польской ссылки в Восточную Сибирь того периода, когда сам Сабиньский там находился".

Это был человек широкого кругозора и глубоких научных знаний. Он владел языками - французским, немецким, итальянским, английским, латинским, греческим, преуспел во многих науках, продолжал образовывать себя в различных отраслях, вел исследования сам и при всем том постоянно помнил о главной своей задаче - всемерно способствовать национальному и социальному раскрепощению родной Польши.

Перед ноябрьским восстанием 1830 года он состоял в массонской ложе "Свободные братья Подолии" и был в рядах повстанцев. Царская амнистия освободила его, захваченного в плен, от длительного наказания. Но в 1838-м Сабиньский оказался среди активных сотрудников Ш. Конарского и, арестованного вторично, попал в Сибирь.

Тут он прошел настоящую академию политического возмущения - тем более, что судьба свела его с декабристами. М. Яник свидетельствует: "Разные мемуаристы того периода пишет доброжелательно о декабристах, но делают это случайно и как бы мимоходом. Сабиньский вошел вскоре в постоянные отношения с декабристами и дает в своем дневнике наиболее полную картину этого интересного польско-русского общежития".

С декабристами были близки и другие поляки, встреченные Мигурскими в Александровском заводе. Тот же иохам Лесневич - повстанец 1830-1831 годов, а затем участник организации Ш. Конарского - в течение некоторого времени жил в доме А.И. Одоевского и сошелся с ним весьма дружески.

Нелишне заметить, что Александровский завод был одним из тех сибирских поселений, через которые прошли бойцы 1825 года.

Многое, очень многое хранило здесь память о них.

Дни, проведенные Мигурскими среди друзей, навсегда остались в их сердцах. В далекой, суровой, непознанной Сибири они почувствовали себя словно дома, в кругу близких людей, единомышленников. Расставаться было тяжело и горько. Но и без того переезд затянулся. Как бы это не обернулось еще большим осложнением и без того незавидной их судьбы...

Последние рукопожатия и объятия... Теплые слова на прощанье... Тарантас тронулся с места, проовжаемый долгим молчанием остающихся, бесконечными взмахами рук...

Молчали и они, Альбина и Винцентий.

Им предстояло ехать и ехать.

Но ближайшая остановка была совсем скоро.

"Они, - вспоминал Мигурский о друзьях-соотечественниках из александровского завода, - ... посоветовали нам, чтобы мы по пути заехали в урик, где в то время было главное гнездо русских дворян, сосланных за 14 декабря 1825 года".

В Урик и вела их дорога...

Книги