"Друг и брат Герман..."

1

Это письмо из Кунгура Лев Толстой получил в конце октября 1903 года. Ольга Федоровна Харлампович, отрекомендовавшаяся "как самый лучший друг семьи Чемоданова", сообщала писателю о его аресте и обращалась с просьбой "подбодрить заключенного хоть одним словом".

Толстой откликнулся.

"Хотя ваши заботы не нуждаются в моей благодарности, я, любя Чемоданова, не могу воздержаться от нее", - писал он.

"Очень благодарен..."

"Благодарный вам..."

Все это в нескольких строках того же, ответного письма в далекий уральский город.

В конверт, адресованный О.Ф. Харлампович, вместе с обращением к ней, было вложено письмо, которое начиналось словами: "Дорогой друг и брат Герман". Читая его в 74-м томе сочинений Толстого, с первых же строк узнаешь, что благодарил он свою корреспондентку не только за уведомление о судьбе Чемоданова, а и за пересылку его письма.

Нужных томов у вас под руками может не оказаться, а потому - здесь и далее - я воспроизведу толстовские письма полностью, или почти полностью.

Прежде всего то, первое.

"Только нынче, 2-го ноября, получил ваше письмо. Очень жалею, что ничего не знал раньше о вашем положении, и рад тому, что хоть теперь узнал об нем и могу попытаться или помочь вам, или, если не могу, то хотя в мыслях разделить с вами и тяжелое и радостное вашего положения. Я не могу не видеть много радостного в вашем положении. Я всегда желал его для себя т(ак) к(ак) в нашем обществе гонения мирских властей, в особенности без всякого повода, как это было с вами, есть верный признак того, что подвергающийся гонениям стоит на истинном пути христианской жизни. Я, очевидно, не стою на нем, и потому бог не удостоил меня до сих пор этого доказательства верного служения ему. - Помогай вам бог с сознанием своей духовности и неотъемлемой свободы человека, познавшего истину, перенести посланное вам и вашей семье испытание без ропота и озлобления, а с благодарностью тому, который, дав нам частицу себя, дал возможность, вызывая в себя его сущность - любовь, быть неуязвимым и кротким и любящим, каким мы хотим и можем быть.

Молодой человек, о котором вы пишете, был в Москве, где я не живу, и потому я не видел его; но желание его я думаю, что мне легко будет исполнить. Я спишусь с теми двумя лицами, которым я думаю предложить его, а он пусть даст мне свой адрес, и я напишу ему.

Прощайте пока. Если вам можно будет, напишите мне еще о себе: как вы переносите свое положение и как и чем оно кончится.

Любящий вас друг и брат Лев Толстой

2 ноября 1903

Ясная Поляна

Прошу передать мой братский привет вашей жене и искренних пожеланий перенести с кротостью и покорностью воле божьей посланных ей испытаний.

Этот день - 2 ноября - прошел для Толстого в мыслях о Чемоданове. Вслед за письмом к нему он пишет еще одно - человеку давно знакомому, но в данном случае лицу официальному. Имеется в виду А.А. Лопухин, директор департамента полиции.

Алексей Александрович,

Я нынче, 2-го ноября, получил через знакомого прилагаемое письмо доктора Чемоданова. Из письма, того места, которое отчеркнуто красным, (вы увидите?), как безосновательно Чемоданов был заключен в тюрьму и содержится в ней. Я знаю доктора Чемоданова за человека самой высокой нравственности, и потому все, что он пишет в письме, безусловно, справедливо. Лицо, которое пересылает мне его письмо, пишет, что жена его, совершенно больная, становится все больнее и больнее и что сам он в таком состоянии, что он недолго выдержит свое положение.

Жестокое отношение в доктору Чемоданову я думаю, что произошло от излишнего усердия губернских чинов отдаленного города Кунгура, Пермской губ., и я уверен, что вы, рассмотрев это дело, исправите совершенное над Чемодановым насилие, сделав распоряжение об его освобождении.

Очень буду вам благодарен за исполнение моей просьбы.

Желаю вам всего лучшего.

Лев Толстой.
1903 2 ноября

Очень обяжете меня, если возвратите мне письмо Чемоданова.

Л.Т.

Итак, три письма одного дня вызваны известием из Кунгура.

Толстому этот человек близок, и потому все, его касающееся, задевает за живое, будоражит, волнует. Доверяет (и верит) он Чемоданову безоговорочно, помочь желает искренне, готов на любые шаги.

Откуда такая готовность? Чем вызвана особая симпатия к попавшему в беду уральцу?

Минимум сведений, могущих прояснить поставленные вопросы, можно получить из комментариев к приведенным или упомянутым письмам.

Герман Александрович Чемоданов - врач, живший в г. Кунгуре, Пермской губернии... В конце девяностых годов приезжал в семьей в Ясную Поляну... По подозрению в распространении запрещенных произведений Толстого подвергся в январе 1903 г. аресту... "Молодой человек" - из толстовского письма к Чемоданову - Дмитрий Ляпустин, который горел желанием "осесть на землю" - заняться сельским хозяйством... Комментаторы отметили, что обещанные Толстым письма относительно Ляпустина неизвестны (как равно и письма самого этого юноши, чьим адресом Лев Николаевич интересовался).

В примечаниях к письму А.А. Лопухину приводится выдержка из ответа важного полицейского чина: "Он арестован не по ошибке, как вы предполагаете, перестаравшихся жандармов, а на основании целого ряда вполне беспристрастных свидетельских показаний, доказывающих систематическое распространение Чемодановым в крестьянской среде революционных изданий". Значит, уведомлял директор департамента 16 ноября (без всякой проволочки), Г.А. Чемоданов освобожден быть не может.

... Сведений именно минимум.

Где источники новых, более обширных?

Для Толстого таким источником было, прежде всего, дошедшее до него через вторые руки письмо от кунгурского доктора. В качестве наиболее полной информации он пересылал его Лопухину. Но письмом дорожил и - просил вернуть. "Очень обяжете меня..."

Письмо в Ясную Поляну вернулось.

2

Теперь оно - среди девяноста тысяч писем, полученных им за долгие годы жизни, - в рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого.

Письмо Чемоданова датировано 27-м августа 1903 года - до адресата шло довольно долго, более двух месяцев.

Делая выписки, оставляю все существенное; впрочем, несущественного здесь, по сути дела, нет.

"... Прежде всего считаю долгом от души поблагодарить тебя за то сердечное отношение и за тот чисто братский прием, который ты оказал мне и моей жене, когда мы вместе с ребенком, сыном, одним летом, этак пять-шесть лет тому назад, были у тебя, в Ясной Поляне. Мы останавливались тогда у какой-то женщины в соседней с твоим имением деревушке и прожили там этак дня три-четыре. Может быть, ты припомнишь того доктора из г. Кунгура, по фамилии Чемоданова, который брал у тебя еще одну книжицу и этак через год времени вернул тебе ее еще, по независящим от него обстоятельствам, без начала, или которому в бытность свою в Ясной Поляне случайно пришлось еще осмотреть больную жену твою и прописать ей лекарство... Так вот, этот самый доктор теперь и пишет и выражает тебе как свой сердечный привет, так и искреннюю благодарность за твое любовное отношение тогда к нему и его семье; это любовное отношение твое много отрадных минут дало нам тогда и много доброго внесло в сердца наши, оно утешило нас, ободрило нас, оживило нас!.. Обо всем этом я давно собирался написать тебе, брат мой, но, зная, что у тебя и без моих писем много работы, я все как-то н решался беспокоить тебя излияниями своей признательности, рассудивши в конце концов так, что лучше всего еще раз лично как-нибудь побывать у тебя. Я было и предположил уже нынешним летом привести в исполнение эту свою мечту, но, к несчастью, печальные обстоятельства моей жизни помешали мне в том; еще 23 января сего года меня, после обыска, местная жандармерия арестовала и вот теперь я в тюрьме, откуда и пишу.

Во время обыска у меня лично не нашли ничего предосудительного с точки зрения правительственной, но у одного из явившихся ко мне для лечения пациентов нашли печатную брошюру "Неужели так надо?" и, кроме того, два листа бумаги, на которую этот больной списывал ту брошюру печатающими чернилами. На вопрос: "Откуда у вас она?" - больной ответил: "Это дал мне для списывания врач Ч". Тогда меня арестовали. Несмотря ни на какие просьбы об освобождении, с которыми я и жена моя, ввиду крайне серьезной болезни четырехлетней нашей дочери (у нее был сначала сильный плеврит, а затем наступило искривление позвоночника, излечимое лишь при начале болезни), обращались к жандармскому подполковнику (следователю), и к жандарм. генералу, и в департамент полиции, и в Мин. вн. дел, до сих пор освобождения мне не дали: отовсюду получен был отказ. Правда, следствие тогда было еще не закончено. Теперь оно закончено и я 27 августа снова подал просьбу об освобождении уже на имя директора Департамента полиции: авось либо хоть теперь он не освободит ли?..

А тяжело, страх как тяжело было в тюрьме, сидеть в четырех стенах, не видя ни одного человеческого лица, не слыша ни одного человеческого голоса... и не зная того, чем кончится для тебя твое дело: то ли высылкой куда-нибудь в снежные степи, то ли нескольколетним заключением тебя куда-нибудь в крепость, то ли дачей тебе свободы (на что надежды, кажется, никакой!); не зная также, как-то живут те люди, кои для тебя дороги, дети и жена, и которых как раз именно в эти тяжелые для меня дни постигла серьезная болезнь... Тяжело переносить все эти муки... и потому, что сознаешь, что не заслуживаешь их решительно ничем... А там далее может быть и еще несколько лет скитаний и страданий в краях, с которыми никогда не хотел и ведаться то!..

За всем сим, брат мой, прошу простить меня за то, что я позволил себе занять твое внимание прискорбной новостью о своей настоящей жизни. Собственно, не это должно быть главным предметом моего письма к тебе... а вот что: у меня есть один знакомый, некто Дмитрий Алексеевич Ляпустин, человек крайне симпатичный, с добрым сердцем и ясным умом. Он только что ныне кончил курс в Кунгурском техническом училище. Не желая жить своей специальностью, а желая больше посвятить свои силы сельскому хозяйству, к которому он чувствует большую склонность, и, может быть, даже призвание, он вознамерился изучить это хозяйство на практике, не книжно только, а и опытно и наглядно... Только он не знает, как ему легче всего и удобнее всего приняться за это дело и привести в осуществление свою заветную мечту. Когда он сообщил мне о таком своем намерении, то я присоветовал ему поступить куда-нибудь на ферму или в имение для практических занятий и наблюдений в разного рода сельскохозяйственных отделах, поступить или в качестве просто бесплатного работника или же в качестве подручного, так сказать ученика. Думаю, что это, при помощи добрых людей, вполне достижимо! На это он согласился. Но вот вопрос: на какую ферму или в чью экономию направить ему свои стопы?..

... Подробно выяснить всех планов своего знакомого я не могу, ибо и сам еще недостаточно знаю их: об них я узнал от него вкратце уже в то время, как засел в тюрьму; а сам ты можешь себе представить, насколь удобны сношения между политическим арестантом и человеком, живущим на воле... Одно лишь могу сказать, что не себя ради только человек сей добивается подобных знаний, а и ради ближнего своего.

Ответ мне прошу послать по адресу...

Толстой не оставил без внимания "главный предмет" письма - вопрос о Ляпустине. И если практических результатов достичь тут не удалось, винить в том надо не Чемоданова и не Толстого: первый, в силу сложных обстоятельств, мог и не получить возможности вовремя связаться со своим знакомым; молодой человек не написал в Ясную Поляну, а, значит, не дал хода делу и Лев Николаевич.

О себе Чемоданов перед Толстым не хлопотал. Но именно его судьба взволновала писателя всего более. И он нашел душевные слова, чтобы подбодрить арестованного, нашел свои доводы в обращении к полицейским властям.

Перед ним снова возник беспокойный, мятущийся, ищущий правды и справедливости доктор из Кунгура.

Возник в полный рост.

3

Здесь, думается, уместно повествование о переписке прервать.

Прервать ради того, чтобы попытаться раскрыть (или хотя бы приоткрыть) обстоятельства жизни и характер деятельности Германа Александровича Чемоданова в годы, предшествовавшие переписке его с Л.Н. Толстым.

Путь к этому пролегает через архивы.

Пермский прежде всего.

И вот несколько дел из разных фондов - сотни листов, имеющих прямое отношение к событиям, всколыхнувшим в свое время не только Кунгурский уезд, а и всю губернию, получивших, в известной мере, резонанс всероссийский. Преувеличения тут нет - в одном из номеров "Искры", среди заметок отдела "Хроника революционной борьбы", есть и такая: "Кунгур. Взят врач Чемоданов и ветеринарный врач Дмитриев".

Арест случился буквально накануне сорокалетия земского медика.

Родился 27 февраля 1863 года, в селе Окатьево, Котельнического уезда, Вятской губернии... Сын священника сельского прихода... Учился в Вятке - сначала в духовном училище, а затем в семинарии, но в двадцать лет направление жизни круто изменил: решил стать врачом... Казанский университет приобщил его не только к медицине, но и к общественному движению; как участник "студенческих беспорядков", Чемоданов был взят под надзор... Закончить курс ему все же дали, и в 1893 году, получив диплом лекаря, он отправился к Могилевскую губернию... Через два года переехал в Кунгур, где оказалась вакансия в земской больнице...

Понадобилось совсем мало времени, чтобы его узнали и во всех окрестных селах, и в полиции... В селах - как чуткого врача и доброжелательного человека, в полиции - как наиболее вероятного распространителя запрещенной литературы, в том числе бесцензурных изданий Толстого. (До поездки Чемоданова с женой, Верой Николаевной, и десятилетним тогда сыном Иннокентием в Ясную Поляну исправник Дубровин не докопался, в противном случае обвинение было бы построено мигом). Но уже через год-полтора после дознания по делу "о тайном кружке среди учеников Кунгурского технического училища и местных рабочих" сомнения в том, что Чемоданов "стремления противоправительственного", у местных блюстителей порядка рассеялись.

Спешить с принятием решительных мер они, однако, не стали. Надо было добраться до самой сути: полного состава участников "преступного сообщества", характера его деятельности, связей за пределами Кунгура.

К Чемоданову и его товарищам подослали платных агентов полиции. Провокаторам удалось втереться в доверие и установить наблюдение за действиями "Кунгурского общества революционеров" (так стали называть эту группу уже в ходе слежки).

День за днем накапливались улики - в том числе вещественные.

Гектографированная тетрадь "В чем моя вера"... Где и кем отпечатана - неизвестно, но цепочка тянется от Чемоданова к сапожнику Константинову, от Константинова, одного из деятельных участников группы, к иконописцу Мореву, а от Морева - в... полицию, так как был этот человечишко на полном агентурном довольствии.

"Ответ на постановление Синода", "Царю и его помощникам", ряд других брошюр аналогичного содержания - цепочка та же.

Провокатор выходит на самого Чемоданова, но получает от него литературу... дозволенную цензурой.

Всплывает книга "Рабочее движение в Екатеринославе" - издание социал-демократов... Распространяется по городу и уезду прокламация РСДРП...

Новая попытка приблизиться к Чемоданову - более тонкая, более обдуманная.

Получается. Доктор начинает Мореву доверять.

Теперь уже есть основания утверждать, что книги явно антиправительственной направленности идут "в народ" через него, земского врача, что его роль в "обществе революционеров" особенно велика.

Однако - "к возбуждению дознания в каком-либо порядке еще нет достаточных оснований".

"Прошу продолжить негласное наблюдение, стремиться установить отношения между членами сообщества, выяснить, в каких квартирах устраиваются собрания, участников таковых и деятельность... каждого, уяснить место хранения нелегальных сочинений", - намечает программу начальник губернского жандармского управления генерал-майор Широков, специально прибывший в Кунгур для руководства операцией.

Агенты втираются в доверие к членам группы - ветврачу Дмитриеву, заведующему книжным складом Смолину, зубному врачу Цильману, обувщику Константинову и другим; они пробираются в святая святых - туда, где производится гектографирование. Это удается бывшему священнику Никулину, лишенному сана за пьянство и с того времени занимающемуся "письмоводством". Каким именно? Свидетельствует о том подшитое в деле его письмо к начальству: "Милый мой Косьма Андреевич! Сегодня занимаюсь у г. Чемоданова с 10 ч. утра. "Рабочий день" до меня уже кем-то кончен. Сегодня мне дана брошюра графа Толстого "Неужели так надо?" в 20 страниц. Пишу синими чернилами и на сей бумаге и таким шрифтом без употребления твердого знака. В девять с половиной часов кончу сегодня занятие. Работы много, сегодня мне говорил г. Чемоданов. Ваш покорный слуга Константин Николаевич Никулин. 15 января месяца 1903 года".

Неделю спустя в 24 домах Кунгура были произведены обыски. Двенадцать человек взяли под стражу, у остальных отобрали подписки о "неотлучке".

Чемоданов оказался в тюрьме.

В тот день, когда он писал свое письмо Толстому, дознание о "Кунгурском обществе революционеров" было закончено и ушло на рассмотрение к прокурору Казанской судебной палаты.

4

28 октября Чемоданову и Дмитриеву объявили, что их высылают под гласный надзор в Восточную Сибирь. Две недели спустя, 19 ноября, глухой ночью, втайне от родных и друзей, их передали особому конвою для препровождения в Пермскую тюрьму, а оттуда - далее, к месту ссылки.

И все-таки в этот период Герман Александрович ухитрился съездить в Ясную Поляну и встретиться с Л.Н. толстым!

Когда?

Каким образом?

В письме его от 20 января 1904 года речь идет только о цели поездки и никаких подробностей ее осуществления нет.

... Большое спасибо тебе за радушный прием. Прости меня, ежели мое вмешательство в твою жизнь причинило тебе какое бы то ни было душевное волнение...

Чемоданов как бы продолжает свой разговор с Толстым - разговор о том, что его волнует.

... Когда я предложил тебе вопрос о том, что есть насилие, то я заметил, что вопрос этот, неумело мною поставленный, нарушил свое душевное равновесие и, видимо, причинил тебе душевную боль... Но что же мне было делать? Как мне был поступить иначе?..

Он по-прежнему в поисках ответа на свои вопросы - и о насилии, и о истине, и о добре, счастье. Продолжая раздумывать над этим, Чемоданов просит присылать ему "творения великих учителей", в том числе самого Толстого.

... В ночь на 21 января я отправляюсь в Енисейский уезд. О своей отлучке я пока что постараюсь умолчать; если же мне не удастся ее утаить, тогда я напишу тебе о том и тогда уже буду просить тебя, брат мой, о том, чтобы ты пред кем следует замолвил за меня слово, дбы начальство не вменило мне в вину мою самовольную поездку в Ясную Поляну.

Смятение мыслей заставило его пойти на риск и привело в Ясную Поляну.

Но, читая приведенное здесь письмо, перечитывая строки тюремного послания, можно ли сделать вывод, что автор целиком стоит на позициях толстовского учения, что оно принимается им как нечто незыблемое, единственно верное? Что за внешними атрибутами - от обращения на "ты" и величания "братом" до превознесения "добра", "любви" и "воли божьей" - идейная убежденность в совершенном превосходстве толстовства над другими противоправительственными направлениями общественной мысли, общественного движения?

Толстой для него учитель "в известной мере". Он больше полагается на себя, на то, что дойдет до истины "своим собственным умом и сердцем". И, готовясь в дальний путь, рассуждает о книгах, которые надо прочесть и обдумать. Эти книги ему хотелось бы получить от Толстого. Но только ли толстовское будет он читать? Только ли над ним думать?

5

Следующее письмо - из Сибири; послано оно чуть более чем через месяц, 24 февраля 1904 года.

Письмо очень велико и тут мелкими сокращениями не обойтись. Однако семью заверить, что наиболее существенное будет сохранено.

... Наконец я добрался до места своей ссылки, до села Маковского (Енисейского уезда, Енис. губ.). Село это состоит приблизит. из 50 дворов и расположено на берегу небольшой речки Кеть среди беспредельных лесов. В лесах этих водится много зверей и дичи...

Он пишет писателю, а потому - особенно подробно: и о зверях, и о рыбе, и о растительности. Полная характеристика - занятиям крестьян, условиям и стоимости жизни, особенностям сибиряков - "народа смышленого".

... О роли крестьянина в общественной жизни здешние крестьяне... имеют довольно-таки изрядные сведения. Большинство из них крайне недовольно войной, недовольно как потому, что бремя налогов через эту войну усилилось уже теперь (приходится за общий счет содержать малых детей и жен солдат, отправившихся на войну), так и потому, что на войну угнаны у кого брат, у кого сын, у кого муж, у кого друг, так еще и потому, что война эта, по убеждению местных жителей, не принесет никому пользы ни в том случае, когда нас победят, ни в том случае, когда мы победим: много будет душегубства, налоги усилятся, а пользы ни для кого! Иные в сердцах нередко крепко поругивают тех, кто затеял войну. Но как ни смекалист здешний люд, он все же крепко запуган начальством, боится перечить ему как словом, так и делом, даже в тех случаях, когда видит, что начальство не право...

Чемоданов пишет о жизни политических ссыльных.

... Политикам запрещено отлучаться из своей деревни куда бы то ни было дольше, чем на 10-12 часов, запрещено навещать своих товарищей, проживающих где-нибудь в соседстве, хотя бы соседняя деревня, где живет товарищ, и была от деревни желающего навестить в 3-5 верстах. Политикам запрещено выходить навстречу тем из новых товарищей, кои в партии только что следуют на места своего будущего жительства... Политикам запрещено заниматься охотой (собственно запрещено ношение оружия), рыбной ловлей (должно быть, запрещены лодки), учительством, врачеванием. За нарушение подобных правил политику грозит всякий раз высылка в самые отдаленные места Якутки...

Последующие страницы - о себе, своих планах и - крушении их, своих надеждах и... краху надежд, том, что волнует, что терзает.

... В декабре мною было подано на имя мин. вн. дел прошение о том, чтобы мне было разрешено занимать должность участкового врача при какой-либо больнице. 13 февраля я получил на это прошение отрицательный ответ. Таким образом, планы мои - заняться здесь, в ссылке, лечением больных - рушились. Дивлюсь я правительству: здесь есть такие уголки, куда, в силу крайней глуши, не хочет ехать на место почти ни один врач. Уголки эти поэтому вечно бывают лишены врачебной помощи и население по целым годам остается без врачей. И вот люди предлагают правительству свои услуги, а правительство не хочет воспользоваться этими услугами... Все это и печально, и непонятно!

Теперь я помышляю подать прошение на имя мин. военного (а может быть придется и на имя государя) - прошение о том, чтобы приняли меня в качестве врача в ряды действующей армии. Брат, как ты на это смотришь? Присоветуешь ли? Помнится, ты к подобному делу относишься отрицательно; помнится, ты говоришь, что служить в рядах правительства не следует; особенно не следует работать в рядах войска, все равно в качестве ли простого солдата, или в качестве какого-либо военачальника, или даже в качестве врача. Вообще, по твоему, не следует принимать никакого участия в таком деле, как война. Может быть, я неправильно понял тебя.

Сам же я так думаю: я иду на войну в качестве врача не затем, чтобы сражаться с врагом и не за тем, чтобы, врачуя, усиливать мощь армии того народа, из среды которого я происхожу. Нет! Я иду на войну в качестве врача за тем, чтобы кое-кому сохранить жизнь, дорогую как для него самого, так и для его семьи; иду за тем, чтобы кое-кому облегчить муки и страдания. Мое дело: лечить, лечить и лечить!.. Не моя вина будет, ежели солдат, коему я своим врачеванием сохранил жизнь и силу, снова по выздоровлении пойдет на войну и снова будет разить своего врага и огнем, и мечом. Война - явление сложное, состоящее из целой массы отдельных поступков. Каждый из этих поступков имеет свою физиономию и свой нравственный облик... Правильно я мыслю или нет?.. Во всяком случае, жду от тебя на сей счет ответа...

А вот и ответ на недоуменный наш вопрос о поездке Чемоданова в Ясную Поляну - во всяком случае, о том, когда, она происходила и как стала возможна.

... Из Красноярска в с. Маковское я отправился 10 января. Прибыл же в с. Маковское 13 февраля. Никто из начальства не спрашивал меня, почему я ехал так долго, никто по сему делу не требовал от меня никаких объяснений. За это им большое спасибо.

Выехал в Маковское, оказался в Ясной! Чемоданов обвел жандармов вокруг пальца, тайно осуществил многотысячеверстный переезд из Красноярска и обратно, по сути дела совершил побег, и какой дерзкий...

... Считаю нужным сообщить тебе, брат мой, одну очень печальную для меня истину. Уже в то время, когда я был вместе с семьей в Красноярске, дочь моя Галя начала малость прихварывать. Затем она и совсем расхворалась, заболела скарлатиною, пришлось семье моей вернуться в Пермь, где дочь моя 6 февраля и скончалась. Известие о ее кончине я получил 20 февраля и оно страшно поразило меня: великое, нескончаемое горе легко мне на сердце!..

Он плачет над свежей могилой своей пятилетней дочурки, "очень умной девочки, смышленой и вдумчивой", он вопрошает: "кому это надо и для чего это надо?"; горе отцовское неизбывно, но и в горе он не может не думать о продолжении активной деятельности на пользу людям. Только что Чемоданов спрашивал у Толстого совета, проситься ли ему в войско, а теперь пишет уже так:

... Когда я окончательно вырешу для себя вопрос о том, ехать или не ехать мне на войну, тогда я напишу тебе, брат, о том и тогда я буду просить тебя о том, чтобы ты, ежели только это возможно, замолвил за меня словечко перед кем там следует, дабы, таким образом, на мою просьбу в верхах обратили больше внимания и скорее и охотнее удовлетворили бы ее. Прошу тогда не отказать в моей просьбе; думаю, что после всего того, что я высказывал пред тобою насчет своих взглядов на роль военного врача, ты не найдешь для себя ничего худого в том, чтобы оказать мне посильную помощь...

Планы у Чемоданова - далеко идущие.

... Разумеется, раз меня примут на войну, раз война кончится, меня, я надеюсь, тогда освободят от наложенного на меня наказания. Такое соображение я тоже имею, когда хочу проситься в военные врачи. Дело в том, что жизнь здесь, в глуши, вдали от людей, с которыми не особенно-то позволяют видеться и водить дела, крайне однообразна, скучна и тяжка. Желалось бы осмысленной работы, между тем в такой пустыне, как село Маковское, ее не может быть почти что и совсем. Ввиду того, крайне хочется возможно скорее выбраться из таких душных условий и одним из наиболее действительных средств к тому, я думаю, будет то, о котором я сейчас только писал вам... Разумеется, при этом я не буду льстить или унижаться: я просто напишу, что желаю своими силами и знанием быть полезным для русского войска...

А приговора-то, оказывается, нет - отправка в Сибирь осуществлена "по усмотрению властей".

... Хотя следствие по моему делу и завершено еще в первой половине августа, но приговора я до сих пор еще не имею, а между тем желательно было бы, чтобы приговор состоялся возможно раньше: тогда пришлось бы мне жить в Сибири все же меньше, не так много лет. Ввиду этого я прошу тебя, мой брат, оказать мне помощь и с этой стороны. Я боюсь, что худые условия сибирской жизни отнимут у меня и жену, подобно тому, как худые же условия дороги отняли у меня дочь...

Чемоданов думает над своим политическим кредо, вновь и вновь сопоставляет платформы партий, хотя и не все в их деятельности представляет себе достаточно глубоко.

С большой симпатией пишет он о социал-демократах, но не по душе ему то, что "в основу своего дела они кладут материальные интересы"; отрицательно относится Чемоданов также к применяемым ими методам насилия. Впрочем, при чтении письма не покидает мысль о том, что он сообщает Толстому как бы "конспект мыслей", которыми писатель может оперировать, обращаясь к властям, а на деле многого не договаривает. Многого из того, о чем думает...

... Надеюсь в скором времени получить от тебя ответ на свое письмо...

6

Ответ не замедлил.

Вот он:

Дорогой Герман,

Вполне понимаю ваше положение и всей душой сочувствую ему. Если буду в состоянии, постараюсь помочь.

О службе врачом в войске я думаю так: идти из России, где везде много страданий и горя, туда, где люди убивают друг друга, неразумно. Изо всех мест, в к(оторых) можно служить людям - последнее должно бы быть то, в к(отором) люди заняты убийством. Так это для людей свободных; но вы находитесь в исключительном положении, в к(отором) вам везде мешают служить людям, кроме как в войске. И потому, просясь врачом в войско, я думаю, что вы поступите нравственно и разумно. Благодарю за хорошее письмо. Простите, что на этот раз пишу коротко. Случилось, что нездоров и очень занят.

17 марта 1904
Лев Толстой

Толстой спорит сам с собой.

Толстой пересматривает свои позиции.

Письмо из Сибири усугубляет его сомнения.

Но может ли он кривить душою, да еще перед таким человеком, как Чемоданов?

7

Диалог продолжается - вот и еще одно письмо извлекаю из архива.

Такое же большое и обстоятельное, как предыдущее.

И так же богатое мыслями.

Дата - 1 мая 1904 года, место отправки - прежнее.

... Письмо ваше от марта с.г. мною получено. Спасибо великое вам за него: немногословно оно, но сказало мне многое. Из него я понял, что ваш взгляд и мой на нравственное достоинство службы в войске в роди врача существенно не разняться между собой. Это дает мне уверенность, что и все остальные части вашего нравственно-религиозного учения я понимаю совершенно так же, как понимаете его вы, ибо добрую половину всех ваших сочинений, как легальных, так равно и нелегальных, я перечитал...

Чемоданов преувеличивает - общность их взглядов вовсе не абсолютна.

Под воздействием доводов уважаемого им корреспондента Толстой сам пересматривает свои прежние утверждения относительно службы в войске и идет на явный компромисс со своими прежними убеждениями, казавшимися непоколебимыми. А кунгурский врач, теперь политический ссыльный, продолжает атаку на эти взгляды и в письме новом - страница за страницей разворачивая цепи доводов, все более, с его точки зрения, веских.

... На основании всех подобных своих размышлений я пришел в конце концов к выводу, что мне в моем положении самое лучшее будет подать прошение о том, что я желаю поступить в действующую армию в качестве врача. Я только нахожусь в великом затруднении, как поступить мне, дабы добиться желаемого; на чье имя писать бумагу, дабы можно было наверняка рассчитывать на то, что прошение мое будет уважено. Присоветуйте мне, к кому лучше всего обратиться: к самому ли царю, или к военному министру, или там еще к кому-нибудь иному? Вообще, дайте мне практические указания на сей счет.

Приговор по моему делу до сих пор не состоялся еще и я боюсь, что просьба моя не будет поэтому уважена. По крайней мере я подавал на имя мин. вн. дел прошение о том, чтобы мне было разрешено в ссылке заниматься как вольной практикой, так равно и занимать штатные места больничных и участковых врачей, в каковых здесь чувствуется большой недостаток и, несмотря на последнее обстоятельство, мне было отказано в удовлетворении просьбы.

Недавно Красноярский городской голова письмом спрашивал меня, не желаю ли я принять на себя обязанности эпидемического врача при вновь устраиваемой Красноярским городским управлением больнице для заразных больных. В случае, ежели я согласен, голова имел намерение испросить для меня перед Иркутским генерал-губернатором право на занятие таковой должности. Я выразил на такое предложение... полное свое согласие и вот теперь нахожусь в ожидании ответа генерал-губернатора. Только навряд ли он даст свое согласие на то, чтобы мне занять означенное место врача.

О том, что согласия не последовало, Толстой узнал из этого же письма. В самом конце его Чемоданов приписывал:

... Сегодня, 1-го мая, получена от Красноярского городского головы на мое имя такого сорта бумага: "К величайшему сожалению должен вас известить, что на ходатайство свое перед Иркутского генерал-губернатором относительно разрешения принять вас на службу городу, я получил отказ. Прошение ваше оставлено при делах управы, так как я не теряю надежды устроить дело при личном свидании с генерал-губернатором, который, как у нас говорят, предполагает быть в Красноярске". Итак, опять отказ! Опять надежды мои выбраться из с. Маковского рухнули!

Добрая половина того же письма от Чемоданова посвящена анализу взглядов Толстого на брак, семейную жизнь и разводе входя в суть доходов, занимающих здесь несколько страниц, скажу только, что выводы того, кого он считает в известной мере своим учителем, не кажутся пытливому искателю истины совершенно справедливыми; он спорит с ними, и притом энергично.

Спорит!..

Это очень важно для понимания личности.

8

И снова отклик Льва Толстого - сочувствие, обещание помощи, спор.

Любезный Герман.

Очень рад был получить весть о вас, хотя вести нехорошие. Попытаюсь написать Иркутскому ген(ерал)-губ(ернатору) с просьбой не препятствовать вашему поступлению на службу. Он мне сделал одно дело; мож(ет) б(ыть), сделает и это...

Далее - мысли о семье и браке. Толстой настаивает на правильности своих взглядов на брачную жизнь. Но... в спор мы тут вступать не будет: разбор этических взглядов писателя успешно осуществляют философы; очерк имеет целью выяснение взаимоотношений Толстого и его корреспондента, воссоздание хотя бы основных вех жизни и деятельности его знакомого из Кунгура, человека устремленного к правде.

Вот почему, не останавливаясь, воспроизведу еще одно письмо Толстого, написанное на следующий день; в 75-м томе оно публикуется по черновику, позднее все необходимое было восстановлено, и письмо к П.И. Кутайсову, иркутскому генерал-губернатору, ушло по назначению.

Ваше сиятельство

Гр. __________

Очень благодарю вас за оказанную вами помощь Чаге и за извещение меня об этом. Ваше внимание к моей просьбе поощряет меня к тому, чтобы просить вас еще о помощи одному, по моему мнению, совершенно невинно сосланному в Иркутскую губернию врачу Герману Чемоданову. Он поселен в _____________ и там ему запрещено заниматься своей профессией, а между тем ему негде жить самому и семье.

Красноярский голова предлагал ему место в думе, но он не был утвержден. Теперь он подал прошение об определении его в действующую армию. Боюсь, чтобы и там не отказали ему, и потому позволяю себе еще раз утруждать В(аше) с(иятельство) просьбой или разрешить ему быть врачом в Красноярске, или посодейство(вать) его поступлению в действ(ующую) армию.

С совершенным уважением и преданностью имею честь быть вашего сиятельства покорный слуга.

Других писем Л.Н. Толстого Чемоданову или о Чемоданове ни в собрании сочинений, ни в архивных фондах нет.

Есть - в рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого - еще одно письмо Германа Александровича Чемоданова, но оно послано несколько лет спустя, в апреле 1908 года, и о нем целесообразно говорить позднее.

Но многое тут важно для восстановления последовательности событий, и эту часть письма я открою вам сейчас.

... Ты, Л.Н., читаешь это письмо и, конечно, вопрошаешь себя мысленно, кто бы это такой мог так писать тебе. Так я кое-что напоминаю...

Ты, вероятно, припомнишь, как когда-то в 1903 году, как раз перед началом японской войны, прибыл к тебе из Сибири, с места административной ссылки, один врач, некто Герман Александрович Чемоданов, который мечтал тогда удрать из ссылки за границу и к тебе завернул, во-первых, за советом, как бы ему перебраться через границу, не имея в руках решительно никаких документов, и во-вторых, за рекомендательными письмами к твоим знакомым, проживающим за границей. (Вот и установлена цель той поездки! - Л.Б.). Ты тогда дал совет этому врачу ехать обратно в Сибирь, на место ссылки - и тот врач действительно вернулся в Сибирь. Так вот этот врач и пишет тебе теперь.

С тех пор много времени прошло и много всяких невзгод пришлось испытать этому врачу, т.е. мне. Но как-никак, а к началу 1906 года мною была получена амнистия и я вернулся для работы в тот самый город, откуда и был административно выслан в Сибирь, т.е. в г. Кунгур Пермской губернии.

Вернулся я в этот город как раз в то время, когда общество кунгурское только-только пережило период так называемых свобод и над кунгуряками начала нависать атмосфера реакции.

Когда я прибыл в Кунгур, то ко мне, как к только что вернувшемуся из ссылки, разумеется, стала стекаться со всех сторон вечно волнующаяся молодежь, а также и те из поживших уже, кто интересовался тогдашней русской действительностью. Каждому было интересно слышать от меня, что представляет из себя ссылка. Каждому было интересно слышать от того, кто, как им всем мнилось, по духу близок к ним и кто пострадал, как им показалось, за то же дело, которое и они творят. Люди поставили меня на пьедестал и стали считать меня своим руководителем...

... Но предержащим властям все это не понравилось. Они вообразили обо мне бог знает что такое. Кроме того, настало время выборов во Вторую думу; начальство, надо думать, побоялось, как бы под моим воздействием не прошел в думу от г. Кунгура кто-либо из левых и потому дало приказ о том, чтобы я в 24 часа выдворился из пределов Пермской губернии. Никакого обыска на этот раз у меня не было произведено. Таким образом, я очутился что называется между небом и землей...

К этому письму мы еще вернемся - я воспроизвел пока лишь то, что непосредственно касается занимающего меня периода.

Ни во врачи эпидемические, ни во врачи военные он "не подошел".

Из Сибири его вызволила амнистия, осуществлявшаяся по указу от 21 октября 1905 года.

Пермские и кунгурские власти приезд Чемоданова не порадовал.

9

Слово - архиву.

Несколько документов 1906 года.

Все они непосредственно касаются героя этого повествования.

... Помощник начальника Пермского губернского жандармского управления пишет унтер-офицеру Пискунову; предписание - от 18 августа:

"Препровождая настоящую переписку вместе со всем в ней приложенным для производства негласно разведки и представления таковой мне, обращаю твое внимание на прокламации с печатью: "Российская социал-демократическая рабочая партия. Кунгурская организация Пермского комитета". Эти прокламации и печать заслуживают внимания в связи с деятельностью врача Чемоданова, о которой ты доносил 4 сего августа за N 244. Можно предположить, что "организация" эта, которой до последнего времени в г. Кунгуре не существовало, состоит именно из Чемоданова и тех лиц, которые его посещают".

... Кунгурский уездной исправник - Пермскому губернатору, рапорт от 9 октября:

"В Кунгуре проживает лекарь Герман Александрович Чемоданов, занимающийся вольной практикой. Означенный Чемоданов имеет тесную связь с лицами неблагонадежными в политическом отношении, как, например, с Агеевым, бывшим учителем Федором Новоселовым, Александром Кобелевым и другими, бывает у них в гостях и они у Чемоданова. 2 мая сего года Чемоданов внес 200 руб. залога за освобождение из Кунгурского тюремного замка кунгурского мещанина Максима Плотникова, по профессии сапожника, содержащегося за противоправительственную революционную агитацию, у которого... 4-го сего октября обыском найдены различные произведения печати, призывающие народ к ниспровержению существующего в государстве общественного строя... Донося об изложенном, имею честь покорнейше просить ваше превосходительство, не признаете ли возможным означенного Чемоданова, как неблагонадежного в политическом отношении и в видах сокращения пропаганды в Кунгуре, выслать из пределов вверенного мне уезда куда-либо в другое место".

... Хроника событий, почерпнутая из архивных дел:

- 14 октября - забастовка служащих аптеки, причем "замечено, что частный врач Чемоданов являлся одним из подстрекателей".

- 25 октября - ночью "были разбросаны по улицам и расклеены на заборах прокламации преступного содержания: от РСДРП - под заглавием "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"...

- 10 ноября - в Кунгуре выявлены несколько экземпляров прокламации: "Три конституции или три порядка государственного устройства" - издания Пермского комитета Российской социал-демократической рабочей партии...

- 6 декабря - на улицах найдены неизвестно кем разбросанные прокламации Кунгурской группы Пермского Комитета РСДРП, призывающие новобранцев к вооруженному восстанию против правительства.

Все эти и многие другие, им подобные, факты в жандармской переписке неизменно связываются с именем Чемоданова.

И вот - телеграмма исполняющего должность губернатора; она адресована исправнику в Кунгуре:

"Немедленно объявить лекарю Герману Александровичу Чемоданову - воспрещаю ему жительство Пермской, выбыть должен сутки... Если добровольно не поедет, отправить этапом избранную местность, за исключением Уфимской, Челябинска, Тюмени, Кургана, откуда случае прибытия местным начальством будет выслан..."

Исправник телеграфировал:

"На телеграмму N 1359 доношу - Чемоданов сегодня десять часов вечера выбыл Вятку".

Из Вятки Чемоданов просит выдать ему, его жене и сыну "заграничные паспорта" - он "решил совсем покинуть Россию".

Власти облегченно вздыхают и разрешение на то дают.

Но либо сами спохватываются, либо получают нагоняй свыше, и летит по пути следования экстренная депеша: "Обыскать врача Германа Чемоданова... и результатах подробно сообщить. Случае обнаружения чего-либо преступного, арестовать..."

Пограничный пункт, однако, он миновал за день до того, как строгий циркуляр достиг места назначения.

Возвратимся к письму Чемоданова, посланному Л.Н. Толстому 13 апреля 1908 года.

10

Мне предоставлялось право жить где угодно, но только не в Пермской губ. Но я слышал, что изгнанные из пределов своей губернии таким же манером, как и я, часто не принимались на жительство в другие губернии и таким образом им приходилось мыкаться из одной губернии в другую... Не желая подвергаться участи такого скитальца.., я решил вместе с семьею... пока что укатить за границу... Там я пробыл более года...

Времени Чемоданов зря не терял: основательно познакомился с деятельностью различных партий, групп, кружков, вник в их программы, цели, методы. Он еще не в силах окончательно сказать: иду за социал-демократами (хотя и кунгурские документы, и само письмо свидетельствуют о явной симпатии к РСДРА). Но зато вполне уверенно заявляет - самому Толстому заявляет! - об отказе от поддержки коренного положения его учения.

... Я до сих пор не могу понять принципа непротивления злу насилием, никак не могу этим принципом проникнуться, никак не могу признать его за истину. Когда надо мною или над моим ближним какая-нибудь злая сила производит насилие, когда кто-либо явно нарушает мои или близкого мне человека естественные права на жизнь или на здоровье, тогда дух мой глубоко возмущается этим и заставляет меня всеми доступными мне мерами парализовать вредное действие злой силы, а ежели это невозможно, то, пожалуй, и совсем сокрушить эту силу... Вот пункт, на котором я пока расхожусь с тобой, Л.Н... Я знаю, пункт этот существенный, но я пока не могу осилить его...

Читая письмо, Толстой мог увидеть лишь одно: Чемоданов отдалился от него недосягаемо и - притом - навсегда.

На конверте пометка, сделанная рукою писателя: "б.о." - "без ответа".

Что-то написал корреспонденту домашний врач и единомышленник Льва Николаевича Д.П. Маковицкий, но его письма отыскать не удалось.

11

Еще не сказал, что письмо Чемоданова было послано в Ясную Поляну из Киева.

Именно там, в Государственном архиве Киевской области, отыскалось дело, проливающее свет на несколько последующих лет его жизни - вплоть до 1917-го.

После поездки по Германии, Швейцарии и Франции он приехал в этот город, чтобы послужить людям своим искусством медика. Около года занимался "вольной практикой", потом устроился участковым земским врачом в Белой Церкви, а далее - городовым врачом в Василькове. Забрезжила надежда на занятие вакансии городского врача в самом Киеве, но предусмотрительные власти стали наводить справки и легко вышли на обстоятельства, нам с вами не известные. Давая пояснения, Чемоданов сделал упор на то, что все преследования были вызваны исключительно проводившейся им деятельностью по изучению (и, частично, пропаганде) идей толстовства и ни словом не обмолвился о распространении брошюр и прокламаций куда более "опасных" - Российской социал-демократической рабочей партии. Дознались об этом или не дознались, но места в Киеве он не получил. Продолжал служить в Василькове - пока его не мобилизовали в армию (шла первая мировая война). В конце 1916 года Чемоданов был старшим врачом 503-го Чигиринского пехотного полка.

После Октября Герман Александрович продолжал работать на Украине. Однако об этих годах сколько-нибудь точных данных нет.

Восстанавливая обстоятельства жизни Г.А. Чемоданова и его взаимоотношений с Львом Николаевичем Толстым, автор пользовался преимущественно источниками архивными*60. Из печатных назову собрание сочинений Толстого в 90 томах (72, 227, 228, 229; 75, 65, 115-118).

Но как не упомянуть тут вышедший сравнительно недавно в Перми объемистый том "Революционеры Прикамья"? Среди "150 биографий деятелей революционного движения"*61 есть краткая справка-статья и о нем, Германе Александровиче Чемоданове, враче из Кунгура.

Его помнят.

Книги