1

Н.А. Почуев

Н.А. Почуев

Некий набожный купец был большим охотником до краденного, а потому дешевого товара. Однажды ему принесли золотые часы. Выторговав их за более чем скромную цену, купец благодарил бога за удачу. Каково же было разочарование, когда золото оказалось поддельным. Этого он перенести не смог и сошел с ума...

Откуда сей "острый" сюжет? Именно на нем построен рассказ "Золотой бог" - надуманный, длинный, тягуче-нудный. Такими же качествами отличался и второй рассказ И.Ф. Белова "Работа Невидимого", сдобренный ко всему изрядной долей мистики.

Между тем автору - служащему хозяйственного правления Оренбургского казачьего войска - оба его произведения очень нравились. Настолько нравились, что счел необходимым послать их Л.Н. Толстому. Письмо, приложенное к рассказам, гласило: "Дорогой Лев Николаевич, чувствуя потребность уронить слово в современное волнующее человечество, я начал излагать свои мысли на бумаге и вот первые свои шаги на том поприще препровождаю на Ваш суд..."

Пакеты от начинающих шли в Ясную Поляну в большом количестве. Значительная часть сочинителей не имели никаких данных для того, чтобы заниматься литературным творчеством. Чтение бездарных, неграмотных стихов, рассказов, пьес наводило Толстого на размышления о "зловредной эпидемии", которую "не только не надо поощрять, но против которой, наоборот, надо всеми силами бороться, тем более, что в основе этого сочинительства лежат большей частью очень дурные чувства тщеславия и корысти". Так писал он в последний год своей жизни. Годом ранее писатель составил "Циркулярный ответ авторам, присылающим свои рукописи" (79, 212), который, кстати сказать, первым был отправлен в Оренбург, некоему Б.Н. Созину, просившему дать отзыв о его рассказах. Толстой ссылался на обилие поступающих к нему рукописей, свою старость и слабость, "свои неотложные работы" и, кроме того, то, что литературные произведения уже давно его "совершенно не интересуют", а в связи с этим он не может "быть судьей в них". Однако при всем этом писатель чуть ли не до последних дней жизни читал присланные ему сочинения, делал пометки на конвертах и почта рассылала ответы - личные или написанные по поручению Толстого кем-то из близких ему людей, короткие или более пространные.

Вернемся к рассказам оренбуржца И.Ф. Белова, которые мы обнаружили в рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого*62. Рассказы не остались без ответа, хотя ответ и был, конечно, не слишком лестным для их автора.

Уже на конверте можно прочесть: "Очень плохо и не советует впредь этим заниматься".

Письмо же еще определеннее:

"Иван Федорович!

Я прочел ваше сочинение и, судя по тому, что я прочел, советую вам совсем не заниматься этим делом; вы к нему совершенно не способны.

Не огорчайтесь этим, есть другие дела, гораздо более полезные и серьезные.

Ясная Поляна
1 фев. 1908 (78, 45)

Прямота в высшей степени поучительная.

Но даже самые прямые ответы не всегда достигают своей цели сразу. Уже 13 февраля И.Ф. Белов пишет Толстому вновь: "Ваш приговор на смерть моего писательства, - сообщает он, - я спокойно прочел, но..." Этим "но" были два новых рассказа: "Загадочная улыбка Сфинкса" и "Первый луч к сознанию"*63. Ничего ценного, как и предыдущие, они в себе не несли. В своем прежнем выводе Толстой не поколебался. На конверте есть его собственноручная пометка: "Ответить, что сожалею, но повторяю то же".

Такая же категоричность звучит и в ответе крестьянскому юноше из Оренбуржья Ивану Маминову, приславшему малограмотные стихи самого сумбурного характера. "Не нужны и не годны", - пишет о них Толстой здесь же, на конверте (80, 296).

Для Толстого неотъемлемы содержание, форма, владение словом. Но в письмах начинающим он особенно подчеркивает, что "писать можно только тогда, когда знаешь, что имеешь сказать что-нибудь новое, не известное людям, мне же совершенно ясное".

Не писать - вот его ответ тем, кто далек от понимания жизни, занимается пустым сочинительством.

Зато совсем иной совет дает он таким людям из народа, которые знают правду жизни и имеют что сказать другим.

2

В последний декабрь своей жизни, точнее - 14 декабря 1909 года, Лев Николаевич Толстой написал письмо Н.А. Почуеву.

Это одно из тех писем, которые дают возможность полнее представить, в какие острые противоречия вступали обличительная деятельность Толстого, сочувствие писателя народу с им же провозглашенными теориями "всеобщей любви" и "непротивления злу насилием".

Тем оно и привлекает внимание.

"Ничего не могу сказать вам такого, чего бы я не сказал в моих книгах, из которых некоторые посылаю вам", - обращался Лев Николаевич к своему корреспонденту.

Посылал он, как можно заключить из дальнейшего, свои сборники "На каждый день", выходившие, начиная с 1903 года, несколькими изданиями.

В то время, к которому относится письмо к Почуеву, работа над ними занимала Толстого больше всего. Нелишне обратить внимание на письмо его родственницы, написанное как раз 14 декабря 1909 года и приводимое в своей книге А.Б. Гольденвейзером. "Сегодня, - сообщала она, - Лев Николаевич с утра читал письма, "На каждый день..."*64.

К положению Почуева, по мнению Толстого, относилось, главным образом, то, что говорится в записях на "28 августа и июля и 27 июня".

Прочитаем эти высказывания, поскольку косвенно входят в рассматриваемое письмо и они.
28 августа... "Только в страдании мы начинаем жить душою"... "Несомненно важнее, как принимает человек судьбу, нежели какова она на самом деле"... "Как мрак ночи открывает небесные светила, так только страдания открывают все значение жизни" (44, 123-124).
Почуев28 июля... "Все то, что мы называем злом, всякое горе, если только мы принимаем его, как должно, улучшает нашу душу. А в этом улучшении все дело жизни"... "Чем хуже становится человеку телесно, тем лучше ему становится духовно"... "Болезнь нападает на всякого человека, и ему надо стараться не о том, чтобы вылечить себя от болезни, а как наилучшим образом продить в том положении, в котором он находится..." (44, 61-63).

Но - достаточно. И без дальнейшего цитирования ясно, что именно хотел сказать Толстой корреспонденту, поведавшему ему свое горе, свои сомнения. "Думаю, - суммирует он все эти высказывания, - что если человек положит главную цель своей жизни в нравственном совершенствовании (не в служении людям, а в нравственном совершенствовании, последствием которого бывает служение людям), то никакие внешние условия не могут мешать ему в достижении поставленной цели".

Вслед за ответом на заданный ему вопрос - ответом, проникнутым идеей смирения, - идет в письме толстовский совет: "... описать, если это вам не тяжело, свою жизнь как можно правдивее".

"Рассказ о том, что приходится переживать молодым, освободившимся от суеверий людям, очень мог бы быть поучителен для многих", - подчеркивает Лев Николаевич, заявляя, что ему известны редакторы, которые "с радостью поместят в своих изданиях такого рода рассказ, само собой разумеется, если он будет хорошо написан, и хорошо заплатят за него" (80, 245).

"Как можно правдивее..." Проповедник религиозной морали отошел в тень, уступив место реалисту-обличителю. Он увидел: Почуев знает правду жизни, ему есть что сказать другим, и выразил пожелание, чтобы эта правда стала достоянием многих. А ведь Толстой - гениальный художник слова и знаток человеческой души - безусловно понимал, что рассказы, подобные почуевским, зовут отнюдь не к смирению и непротивлению, что поучительность их может обернуться активным протестом...

Чем же заинтересовала Толстого жизнь Н.А. Почуева?

3

Обратимся к самому письму. Оно не публиковалось ни полностью, ни в извлечениях и хранится среди множества других в рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого.

На письме - дата: 9 декабря 1909 года. Послано оно из Оренбурга*65.

Вот это письмо с небольшими сокращениями:

"Простите, что отниму у Вас несколько минут - дорогих для Вас, конечно, своим письмом. Постараюсь изложить короче, а что неясно будет - сами поймете.

Я происхожу из мещан г. Ядрина, Казанской губернии. Ввиду бедности родителей, обремененных к тому же большим семейством, мне пришлось с грехом пополам окончить только уездное училище, которое, надо заметить, почти ничего не дало мне. Отец хотел тотчас же меня пристроить в какое-либо волостное правление, чтобы поскорее иметь помощника для семьи, но благодаря настоянию матери и моему протесту (мне не нравилась эта работа) он предложил поступить во второклассную церковно-приходскую школу, где я проучился два года. Преподавание одного добросовестного учителя и надежда по окончании быть самому учителем и надежда по окончании быть самому учителем заставили меня отнестись к учению более серьезно, и я постарался пополнить все пробелы уездного училища.

По окончании второклассной школы я действительно был определен учителем в школу грамоты в русской деревне. Дело учителя мне очень нравилось, и я был весьма доволен своим положением, даже счастлив, несмотря на то, что получал только 10 рублей, из которых половину еще отсылал отцу.

Спустя два года я сдал экзамен на сельского учителя, а потому и был переведен в церковно-приходскую школу с повышением оклада на 5 рублей. Деньги в то время не играли большой роли, хотя во всем была недостача, зато самое дело меня утешало; ему я и отдался со всем юношеским жаром, не жалея ни молодых сил, ни здоровья. Наблюдатель школ был мной очень доволен и часто в глаза и за глаза упоминал о моих успехах и вообще ставил меня в число первых.

Но вот началась война, крестьяне стали одолевать меня вопросами, как и что в Манчжурии. Я предложил им сообща выписать газету - отказались, вопросы же задавать не перестали. Тогда пришлось попросить городских знакомых, чтобы они старые номера присылали. Таким образом, интерес крестьян был удовлетворен.

Занятия с ребятами и правдивые ответы на вопросы крестьян сблизили меня с последними настолько, что когда начались беспорядки в России, они почти ежедневно стали собираться в общественной караулке по вечерам и просили меня рассказывать о всем, что творится не только в России, а и в других государствах. Я что знал - говорил, не скрывая, все как есть. Несколько человек изъявили желание учиться, что и было мной удовлетворено введением вечерних занятий со взрослыми. На занятиях, конечно, не только обучались грамоте, а также и обсуждали все то, что их интересует. На сходках по общественным делам часто спрашивали моего совета.

Деревенские так наз. "кулаки", лишившись главенства на сходках, сочли для себя лучшим убрать меня с помощью доноса. Дело дошло до суда, и несмотря на хлопоты общества, кулаками и ихними свидетелями было доказано о моей будто бы противозаконной агитации. В результате - восемь месяцев тюрьмы. Выйдя из тюрьмы, был взят в солдаты, а через полтора месяца по болезни получил полуторагодичную отсрочку. Дисциплина, а главное зверское обращение начальствующих произвели на меня ужасное впечатление, так что по возвращении я чувствовал как будто у меня вышибли ту опору из-под ног, на которую раньше опирался. Но все-таки радовало, что еще не искалечили совсем. А ведь сколько людей, молодых людей, делается калеками - нравственными, конечно, - благодаря каких-нибудь унтеров и прапорщиков.

В надежде отдохнуть телесно и душевно я с удовольствием занялся дома крестьянской работой (у наших мещан имеется дарственная, общественная земля). Но и тут опять не повезло. Местная администрация устроила так, что меня скоро выслали административно в Оренбург.

И вот в Оренбурге я почти уже два месяца. За это время обошел все частные конторы, прося дать только работы, не справляясь о плате. И что же? Вместо работы говорят или просто "нет ничего", или очень вежливо: "к сожалению, не могу вам помочь". Даже черной работы не мог найти, потому что по мнению некоторых учитель не может быть чернорабочим.

Подобные ответы и отношение к ближнему, а также желание покушать постепенно убивали во мне веру в человечество, а также желание покушать постепенно убивали во мне веру в человечество, да и не только в человечество, а и в самого себя. Теперь вижу, что я нищий не только в материальном отношении, а и в духовном: у меня отняли веру в счастье, т.е. жить и быть полезным обществу и служить идеалу правды и любви. Ах, как жаль того прошедшего счастья и никакой надежды в будущем... Ваш девиз - "правда и любовь", перед которым не так давно и я преклонялся. Теперь же, смотря в себя и вокруг, невольно начинаешь думать, что все самообман и всеобщая ложь. И в то же время ужасно жаль прежней веры. Эта раздвоенность и боязнь лишиться прежней веры заставили меня обратиться к Вам, как к отцу и апостолу, за ответом на запрос больной души. Надеюсь, не замедлите ответить, так как теперь я решил больше не обращаться ни к кому ни за советом, ни с просьбой, а ждать лишь Вашего честного, правдивого ответа..."

Таково письмо от Почуева. Каждая строка его исповеди полна неподдельных, искренних чувств. Стремясь, чтобы Толстой поверил описанному, он посылает в Ясную поляну, "как удостоверение в справедливости сказанного, единственный документ, который имел возможность отправить, - свидетельство об отсрочке от воинской повинности до окончания срока учрежденного над ним надзора полиции.

"Хотя Вы, думаю, поверили бы и так", - замечает Почуев в приписке относительно этого своеобразного документа, который поныне хранится вместе с письмом.

Да, и без официальной бумажки поверил ему Лев Николаевич. Оттого так взволновало писателя прочитанное письмо. Оттого не замедлил ответ на него (между датами отправки писем Почуева и Толстого интервал всего в пять дней). От полного доверия к рассказанному корреспондентом - и содержание ответа, в котором проповедь религиозной морали фактически сводится "на нет" призывом к возможно более правдивому описанию того, что выпадает на долю "молодым, освободившимся от суеверия людям из народа".

К таким людям принадлежал Николай Александрович Почуев.

4

Толстой не ошибся, предположив, что жизнь Почуева дает благодарный материал для поучительного рассказа.

В этом убеждают документы, найденные автором в Государственном архиве Оренбургской области. Они позволяют уточнить и углубить некоторые биографические моменты, о которых Почуев писал Толстому.

Вот "Список о состоящем под гласным полицейским надзором ядринском мещанине Николае Александровиче Почуеве", составленный 26 сентября 1909 года уездным исправником Лепаринским. Большинство граф заполнено со слов Почуева, "родившегося в г. ЯДрине, православного вероисповедания, двадцати пяти лет от роду".

"Грамотность или место воспитания? - Окончил курс в Ядринском уездом училище и Чурашевской, Ядринского уезда, второклассной школе...

Был ли под судом или следствием? - Был под судом за противоправительственную агитацию и отбыл восьмимесячное тюремное заключение...

Чем до сего времени добывал себе средства существования? - Состоял на должности учителя начального училища...

По какому распоряжению и за что именно учрежден гласный полицейский надзор? - По распоряжению г. министра внутренних дел за принадлежность к революционной организации.

Срок надзора и с какого времени его надлежит считать? - Два года. Срок надлежит считать с 2 сентября 1909 года..."

Тот же "Список" дает представление о семье Почуевых. У отца и матери, которые жили в Ядрине, кроме Николая, четверо сыновей и две дочери. Никакого состояния ни родители, ни потомки не имели.

Н.А.Почуев с женой

Чтобы не нарушать последовательности изложения, сразу дополним сведения из анкеты теми, которые несколько позднее удалось получить от близких и друзей Н.А. Почуева.

В своих воспоминаниях они рассказали, что Почуев-отец, происходивший, как и жена его, из очень бедной семьи, на протяжении двух десятков лет работал сторожем в земской управе. Его служба не обеспечивала даже скудного пропитания, и к труду были привлечены все. Старшие пахали землю и сеяли хлеб, которого обычно хватало только на половину зимы, младшие собирали кости, тряпье, лом. Каждому в этой семье довелось испытать батрацкую долю. Но как бы тяжело ни складывалась жизнь, здесь не было унынья. В ветхой избе, сквозь кровлю которой легко проникал дождь, не теряли бодрости духа. Почуевы любили народные песни - как чувашские, так и русские, и их хор знали по всей улице. Дружба помогала преодолевать трудности. Когда Николай решил продолжать образование, его работу взяли на себя другие. Но, учась, он старался не быть обузой для семьи, сам зарабатывал на одежду и на питание.

Тот день, когда ему предоставили право вести учительскую работу, стал для Почуевых праздником.

Учительствовать Николай Александрович начал в одном из сел, где была школа грамоты. Два года спустя, подготовившись и сдав экзамен на народного учителя, он получил место в церковно-приходской школе родного городка.

Здесь и состоялось первое знакомство Почуева с революционной литературой, с революционными идеями. В Ядрине тогда создавалась и начинала действовать социал-демократическая группа. Он познакомился, а затем сблизился с возвратившимися в уезд рабочими Василием Михайловым и Степаном Юхтановым, которые до этого трудились на предприятиях Нижнего Новгорода, с учителями Иваном Юхтановым, Михаилом Долбиловым и другими.

"У Почуевых в саду, - вспоминал друг детства Иван Иванович Абакумов, - была беседка, которая в летнее время служила Николаю спальней. В этой беседке вырыли подпол, попасть в который можно было из сада. Там хранились прокламации и другая нелегальная литература".

Эта работа не прерывалась и после того, как Почуев получил назначение в школу деревни Кольцовки.

Прославленная впоследствии на всю страну, известная своим богатым колхозом и высокой культурой, Кольцовка в ту пору представляла собой нищую деревню почти с поголовной неграмотностью. Дорога к учению была закрыта для большинства детей бедняков. Много сил довелось затратить Почуеву для того, чтобы привлечь к занятиям детей из бедняцких семей, а затем организовать и обучение взрослых.

Учитель стал другом-советчиком крестьян. Получая из Ядрина нелегальную литературу, день за днем прокладывал путь свободолюбивым идеям, он поднимал людей на борьбу за свои права, против помещичьих и кулацких притеснителей. Все более частыми и смелыми становились выступления крестьян, требовавших справедливого решения земельного вопроса и ликвидации произвола власти имущих.

Деятельность Почуева прервал донос. Весной 1907 года он был арестован за "противоправительственную агитацию" и приговорен к тюремному заключению.

Начался период гонений.

Едва вышел из тюрьмы, как оказалось, что "не досидел" - приговаривали, видите ли, к крепости, а отбывал в общей тюрьме. Пришлось испытать еще два месяца заключения. После вторичного возвращения принялся за крестьянскую работу (путь в школу "политическому" был закрыт), но взяли на военную службу. Она произвела на него не менее удручающее впечатление, чем тюрьма.

И все же дух не был сломлен. Приезд в Ядрин после службы в армии явился для него возвращением к революционной работе. Вместе с товарищами, которые оставались на свободе, Почуев организовал печатание на гектографе прокламаций на чувашском языке.

Одну из прокламаций составило изложение публицистических статей Льва Николаевича Толстого о земле и земельной собственности.

Еще в школьные годы Почуеву довелось прочесть художественные произведения Толстого. Знакомство с его публицистикой произошло позднее, накануне первой русской революции. Возвратившись из тюрьмы, Николай Александрович познакомился с сосланным в Ядрин врачом Константином Васильевичем Волковым, который знал писателя лично и состоял с ним в переписке. Его рассказы о встречах и беседах с Толстым произвели огромное впечатление. С еще большим интересом стал Почуев читать все, что выходило из-под пера писателя. Читать и распространять среди других.

Деятельность после выхода из тюрьмы в составе социал-демократической группы "Курмыш - Ядрин - Васильсурск" повлекла новую кару - административную ссылку. При обыске у Почуева жандармы обнаружили, в числе других, и запрещенные книги Л.Н. Толстого.

Ранее приведенный "Список" был препровожден оренбургскому губернатору вместе с рапортом о высылке Почуева "с первым отходящим этапом", который, как явствует из документов, вышел из Ядрина 6 октября 1909 года*66.

Начальник Казанского губернского жандармского управления информировал шефа жандармов Оренбургской губернии:

"Данными производившейся уездной полицией переписки установлено, что означенный Почуев в числе других подготовлял крестьянскую молодежь, ремесленников-мещан к революционной деятельности, устраивал сходки, распространял нелегальную литературу, не пропуская случая внушать местным жителям о сопротивлении требованиям правительственной власти и борьбы с ней с целью переворота государственного строя".

Из того же письма становится известным, что с 1907 года Почуев состоял "под негласным наблюдением полиции"*67.

В Оренбурге он находился около года. Бедствуя, Почуев вынужден был менять квартиры, но где бы ни оказался, всюду за ним следило "недреманное око" полицейских. Тщетно искал Николай Александрович работы и заработка - брать ему подобных хозяева предприятий и контроль опасались.

Материалы из архивов жандармского управления и канцелярии губернатора, воспоминания близких дополняют известное нам биографическое письмо Почуева, позволяют составить более полное представление о его деятельности в период, предшествовавший переписке с Л.Н. Толстым.

Перед нами встает молодой интеллигент из народа, ценой больших усилий получивший знания и стремящийся нести их людям, прозревший в политическом отношении и готовый на все, чтобы поскорее прозревали другие. Он сидел в тюрьме, он испытал, хотя и на короткое время, солдатчину, но ни то, ни другое не убило в нем веры в грядущее торжество справедливости. Однако это не революционер в полном, глубоком смысле слова. Его революционные убеждения шатки, нестойки. Административная высылка в Оренбург с вызванными ею бесправием, безработицей, нищетой, отрыв от товарищей по совместной работе - и Почуев оказался в растерянности. Как жить дальше? Как поступить? С этим вопросом "больной души" и обращается он к Толстому - "отцу и апостолу".

Нам известен ответ Толстого.

Ответ, в котором призыв - к терпению, смирению, нравственному совершенствованию.

Ответ, зовущий и к протесту, потому что правдивое описание жизни Почуева должно было послужить ни чем иным, как протестом против гнусностей жизни, против всего того, что препятствует человеку на пути к свободе.

В комментариях к письму Л.Н. Толстого указывается, что Н.А. Почуев больше в Ясную Поляну не писал. Таким образом, нельзя было рассчитывать, что переписка дальнейшая ответит на вопрос, воспользовался ли корреспондент Толстого полученным советом и какой путь для себя избрал. Не удалось обнаружить и последующие материалы полицейского надзора. Из жандармской переписки было известно лишь то, что 6 сентября 1910 года Почуев обратился к губернатору с заявлением, в котором сообщал, что, отбыв половину срока полицеского надзора и не имея почти никакого заработка, вынужден уехать из Оренбурга и просил разрешить ему избрать новым место жительства г. Курган, Тобольской губернии. После наведения многочисленных справок о "поведении" и "благонадежности", после запроса в департамент полиции министерства внутренних дел и получения разрешения из Петербурга, "проходное свидетельство для следования в г. Курган" Почуев получил. Вслед ему было отправлено официальное уведомление на имя тобольского губернатора - власти передавали "эстафету" слежки.

5

Как и в других случаях, исследовательские тропы вели в родные места корреспондента Толстого.

Для Почуева это был Ядрин - небольшой городок на берегу Суры.
... Его самого в живых не оказалось: умер в 1943 году. Но отыскались адреса близких, и каждый из них откликнулся на просьбу поделиться воспоминаниями. Часть сведений сообщена на предыдущих страницах. Теперь можно восполнить недостающее и в характеристике лет последующих.

"Из Оренбурга Николай приехал ко мне в Курган, - сообщал Константин Александрович Почуев, которого удалось разыскать в Шилке Читинской области. - Я пошел по его стопам - стал учителем и в то время уже работал в школе. На какое-то время мне удалось добиться назначения и его учителем двухклассной школы. Но работать Николаю привелось недолго: губернатор не утвердил назначения. Устроился брат письмоводителем к мировому судье. Однако не мог он быть равнодушным к обману простых людей, творимому тогда в судах, вмешался в какое-то дело и оказался не у дел снова. Чуть дольше задержался в Брослянском лесничестве, но и оттуда ушел не по собственному желанию. Хотя гласный надзор полиции был уже снят, за ним продолжали следить и уличили в "недозволенных" разговорах с рабочими на лесозаготовительных промыслах, в "подозрительной" связи с политическими ссыльными. На этот раз брату грозило больше чем увольнение. Но в те дни прибыло письмо от отца: предчувствуя скорую смерть, он звал попрощаться. Николай отправился в наш родной городок".

Нет, Почуев не последовал совету Льва Толстого, не впал в смиренное выжидание. Служение людям, понимал он, требовало не смирения, а борьбы.

Не воспользовался и другим советом Толстого - описать свою жизнь. Не было у него уверенности в том, что сумеет рассказать о пережитом, передуманном достаточно убедительно. Правда, как свидетельствуют встречавшиеся с ним в Оренбурге, в первое время после получения письма его нередко видели с пером в руках. Но так, повторю, ничего законченного написано не было. Возможно, оттого, что жизнь все более и более разрушала те критерии, которые были преподнесены писателем - и в рекомендованных им высказываниях из "Мыслей мудрых людей на каждый день", и в самом письме.

А вскоре по прибытии в Сибирь узнал о смерти Льва Толстого.

Раздумывая о происходившем в мире, о жизни народа, его чаяниях и надеждах, наконец - о своей собственной жизни и своем месте в борьбе против несправедливости, этот беспокойный, ищущий человек избавлялся от толстовских иллюзий.

Распутье кончилось, он вновь обретал верный путь.

Из писем, полученных от брата, от сестер из Ядрина, от дочерей из Хабаровска и Москвы, мне известно, что Николай Александрович участвовал в гражданской войне, что в самые трудные годы (1917-1918) работал начальником милиции в Ядринском уезде, а затем всего себя посвятил делу организации новой, народной школы, развитию хозяйства и культуры своего края.

Но правдолюбы, правдоискатели не нужны были сталинскому тоталитарному режиму. Корреспондент великого Толстого стал, и надолго стал, узником Гулага. Там его беспокойная жизнь и закончилась.

Добавлю: как и многие жизни тех, кто прошел через толстовские "классы", кого учил бессмертный Лев кристальной честности и правдивости во всем.

Книги