"Чувашин Н." или разгадка анонима

1

А.Ф.Никитин 1935 г.

Книга вышла в канун незабываемого года. Однако ни составитель, ни представленные в ней многочисленные авторы, в том числе и здравствовавшие, не могли предвидеть, какие события несет с собой год грядущий, как круто повернет он историю. Но, может быть, "Календарь для каждого на 1917 год", составленный А.С. Зоновым и выпущенный издательством "Посредник", никогда не привлек бы мое внимание, если бы не одно обстоятельство.

Я продолжал поиск материалов о переписке Л.Н. Толстого, о его корреспондентах, а именно здесь оказалось дотоле неизвестное мне письмо.

На 123-й странице этой, редкой ныне, книги, которую удалось отыскать в фондах "Ленинки" и состоялось мое первое знакомство с "чувашином Н.".

Ничего, кроме национальности, о корреспонденте Толстого тут не сообщалось. А письмо вызывало интерес. Его содержание не оставляло сомнений, что человек, которому оно предназначалось, был известен Льву Толстому по прежним письмам, а возможно, и лично, что писатель знал о взглядах своего корреспондента, и эти взгляды не противоречили его собственным.

Письмо Толстого (собственно, сделанная им приписка к письму Д.П. Маковицкого, который по поручению писателя нередко вел его переписку) содержало рассуждения о необходимости непрерывного нравственного самоусовершенствования, как единственно возможном средстве уничтожения всякого зла.

... "Повторяю, что главное дело нашей жизни не состоит в распространении того, что мы считаем истиной, а в усвоении этой истины с такой полнотой, чтобы мы слились с нею, - писал Толстой и далее подчеркивал: - А когда это будет, то распространение ее совершится, хотя, может быть, и не теми путями, которые мы предполагаем".

Подобные рассуждения известны по многим его письмам, по страстным публицистическим статьям, и в этом отношении письмо безымянному адресату ничего нового не содержало. Но, читая его, перечитывая снова и снова, думалось: писатель продолжает некогда начатый разговор. Он не считает нужным подробнее останавливаться на своих взглядах, вдаваться в длинные рассуждения только потому, что знает: "чувашину Н." его мысли известны.

Кто же он, аноним?

Раскрыть возникшую загадку было необходимо для того, чтобы лучше, глубже понять приписку: "... письмо ваше (т.е. неизвестного корреспондента - Л.Б.) мне было интересно и приятно".

Чем интересно? Отчего приятно? Что несла с собой их переписка?

Прежде всего, конечно, потребовалось обратиться к полному собранию сочинений Л.Н. Толстого в 90 томах. Это монументальное издание включает все написанное Толстым в течение его долгой и плодотворной жизни. Советские литературоведы, текстологи, архивисты посвятили много лет своего труда, чтобы объединить то, что было рассеяно по бесчисленному множеству сборников или лежало в безвестности в архивах, установить окончательные тексты и сопоставить их с предыдущими редакциями, дать, наконец, научный комментарий к каждому произведению - от эпопеи "война и мир" до однострочной записки. Ведь все, что касается Толстого, представляется важным: и время написания, и причина, побудившая к этому, и личность корреспондента, и то, о чем идет речь. Эта грандиозная научная задача с выходом в свет последнего тома в значительной степени оказалась решенной.

Эпистолярное наследие Толстого расположено в хронологическом порядке. Письма тех лет, к которым, судя по содержанию, относится и адресованное "чуващину Н.", занимают сдвоенный, 77-78-й том.

Именной указатель...

Сначала на букву "ч": "чувашин Н..."

Нет, такого псевдонима здесь не обозначено.

А может быть, на "Н"?

Уже первая строчка дала верную нить.

"Н. чувашин". См. Никитин А.Ф.".

Значит, Никитин? Отыщем в указателе Никитина. Длинный ряд фамилий... И вот: "Никитин Александр Феофилактович (чувашин Н.) - т.77, стр. 265, 266, т.78, стр. 116" ... О, места ему здесь отведено немало!

В книге оказались два письма к Никитину. В 77-м - то, которое было напечатано в "Календаре" (оно датировано 16-м декабря 1907 года), а в 78-м - написанное в апреле 1907 г.

Это, второе, письмо еще сердечнее, еще теплее.

"Получил ваше письмо, милый брат Никитин, и очень рад был увидать из него ваше хорошее, радостное, твердое настроение! Помогай вам бог удерживаться в нем. Я думаю, что это всегда во власти нашей".

Высказав далее готовность послать своему корреспонденту "Круг Чтения", в котором выражены важные для Толстого взгляды на жизнь, писатель подчеркивает: "Письмо ваше во всех отношениях так интересно, что мы два раза перечли его..."

Он пишет, что ему "истинно жалко" неких "сожителей" Никитина, о которых тот рассказывал, - "этих хороших, честных большею частью людей, с самыми искренними стремлениями, так глубоко заблуждающихся". Толстой, несомненно, имеет в виду революционеров. Не случайно указание: "Посылаю вам еще брошюру - письмо мое давнишнее к одному из революционеров, которое отвечает на все те доводы, которые теперь продолжают делать люди-революционеры, не думая о том, что все эти вопросы давным-давно уже заданы и давным-давно на них отвечено, так что отвечать дальше нечего".

Последние строки письма лишний раз убеждают в искренней симпатии писателя к своему корреспонденту: "Пожалуйста, пишите о себе и, если могу чем-нибудь быть полезен вам, то вы мне сделаете именно радость, дав эту возможность. Прощайте, братски целую вас" (78, 115-116).

Письмо адресовано в оренбургскую тюрьму.

В комментариях есть и о самом Никитине. Родился в 1880 году, писарь, чувашин по происхождению... Разделял мировоззрение Толстого... Был в Ясной Поляне 28 сентября 1907 года... Первую половину 1908 года находился в оренбургской тюрьме за распространение нелегальных изданий...

Но ведь этого мало, очень мало. Каким образом можно узнать о Никитине и его переписке с Толстым больше, подробнее?

Знакомство с письмами Льва Толстого, те немногие сведения, которые были помещены в томе, вызывали желание раскрыть историю взаимоотношений всемирно известного писателя с безвестным представителем одного из наиболее угнетенных при царизме народов. Раскрыть, чтобы сделать достоянием всех.

2

Поиски разгадки в который уж раз привели меня в Государственный музей Л.Н. Толстого.

Работники рукописного отдела навели справку и вскоре порадовали доброй вестью: письма Никитина сохранились.

Значит, можно будет прочесть не только то, что писал Толстой, а и написанное его далеким корреспондентом. Это, надо полагать, прояснит многое.

Предположение оправдалось. Письма А.Ф. Никитина, действительно, оказались интересными, искренними человеческими документами, дающими возможность узнать, понять настроения их автора.

Донесение из полицейского дела

Первое было датировано 27-м сентября 1907 года*61.

"Да здравствует на многие лета великий русский мыслитель Лев Николаевич, - начинал письмо Никитин, - Привет Вам из далеких степей Башкирии. Лев Николаевич, простите, что я такой ничтожный человек, решаюсь беспокоить Вас. Ваше человеколюбие ко всем побудило меня обратиться с вопросами жизни, которые всегда меня беспокоили с тех пор, как я стал прозревать... Родом я из Оренбургской губернии, воспитывался, или просто сказать жил, я до 16 лет в глухих степях Башкирии, между инородцами (чувашами и башкирами), но, выучившись немного грамоте, у меня всегда было влечение к книгам. Конечно, известно, какие могут быть книги в деревне, и мне приходилось читать что попало..."

Будучи взят на военную службу, сообщал далее автор письма, "здесь, через товарищей, доставал уже порядочные книги, а также перезнакомился с партийными людьми". В период службы к Никитину попали и издания Толстого (по всей вероятности - его публицистические произведения). Впечатление они произвели неизгладимое. "У меня явилось неугомонное желание как можно скорее и больше прочитать Ваши сочинения... Но, к сожалению, нигде я не мог достать более".

Только после увольнения из армии - оно было вызвано перенесенной Никитиным болезнью - перед ним открылась возможность удовлетворить свое стремление. Накупив и выписав книги Толстого, автор письма вернулся в родные места, к матери, надеясь, что "в глуши и в тиши" сможет "спокойно заняться физическим трудом и духовным развитием".

"Но, к великому несчастью, мне не дали и половину прочитать, - говорится в письме. - Пронюхав, наши "правители" чуть не отняли все, и я благодаря моему ангелу-хранителю остался еще на свободе. Но зная, что там мне не миновать ихних цепей, я решился при жизни моей лично побывать у Вас... Хорошо знаю, Лев Николаевич, что Вам всякая минута дорога, но тем не менее покорнейше прошу не лишать меня такого счастья и принять в свободное время хоть на несколько секунд..."

Своего адреса Никитин не давал. Подпись под письмом - "благодарный крестьянин Оренбургского уезда" - не являлась, конечно, адресом для ответа. И конверта с почтовым штампом, указывающим место отправления, в архиве не оказалось, хотя обычно конверты здесь сохраняются. (Во многих случаях на них либо самим Толстым, либо близкими ему людьми отмечено, какой характер должен носить ответ тому или иному корреспонденту, что именно следует написать). Тут же, повторяю, конверта не было.

Но ведь в комментариях к одному из писем Толстого указывается, что 28 сентября Никитин был принят писателем. Письмо написано за день до этого. Значит, оно было вручено непосредственно в Ясной Поляне, то есть явилось не запросом о возможности приехать, а, так сказать, "визитной карточкой".

Никитин просил принять его "хоть на несколько секунд". Встреча была куда более продолжительной. Об этом позволяет судить второе из хранимых в рукописном отделе писем Александра Феофилактовича. Оно отправлено уже из Оренбурга. В верхнем углу стоит дата - 17 октября 1907 года*62. После встречи с Толстым прошло, следовательно, почти три недели.

"Милый старший брат Лев Николаевич! - обращается Никитин. - Простите за беспокойство, но не могу не передать те чувства радости, которые во мне остались по посещении Вас".

Письмо исполнено живого волнения, вызванного встречей в Ясной Поляне.

"Когда я пришел уже к выводу, что не нынче-завтра, а обязательно попаду в руки наших истязателей, - вспоминает он, - я решился собраться к Вам и получить некоторые наставления и видеть Вас лично. Хотя сборы эти были для меня очень тяжелы, но раз надумал - мои крылья уже не удерживались. Тяжелы были в том смысле, что думалось: что мне нужно, такому ничтожному человеку, от таких великих людей? Ну что я был должен говорить, зачем я пришел и зачем и отнимаю у людей время? Несмотря на это и зная хорошо, что при виде Вас я не сумею сказать ни слова (что и случилось), я написал и подал Вам... Если бы Вы, Лев Николаевич, не распечатали и не прочитали мое письмо и вернули бы его обратно мне, то, право, что бы было со мною - я не знаю. Я бы, по всей вероятности, остался разочарованным во всем и сказал бы себе: "Вот тебе правда, был лицом к лицу с правдой и не мог достигнуть". Да, я верю, Лев Николаевич, что мой бог счастливый, и он внушил Вам, что этому человеку нужно что-то особое. И вышло так: что я думал и мечтал, сразу мне далось в изобилии".

Эти строки, передавая волнение Никитина накануне встречи с Толстым 28 сентября, дают основание говорить и о предшествовавшей ей первой встрече в день, когда было написано уже известное нам письмо, - 27-го. Увидев писателя, он смог только протянуть ему письмо, заранее подготовленное.

Эта, первая, встреча состоялась, скорее всего, у "дерева бедных" - старого вяза, под которым по утрам обычно собирались крестьяне и прохожие, приходившие к Л.Н. Толстому с просьбами или за советом. Здесь же (по обыкновению своему, ничего не откладывая) Лев Николаевич распечатал и прочел письмо Никитина, с нетерпением ожидавшего решения. Толстой понял его чувства и назначил встречу на следующий день.

Так представляется мне двадцать седьмое сентября, проведенное Никитиным в Ясной Поляне, принесшее ему радость видеть Толстого и еще большую - говорить с ним.

"И вышло так: что я думал и мечтал, сразу мне далось в изобилии..." - пишет Никитин.

О каком "изобилии" идет речь?

Прежде всего, корреспондент говорит о книгах.

"Раньше я думал, - заявляет он, - хотя бы мне пришлось работать у того человека сколько угодно, только бы прочитать Ваши сочинения. У Вас же я не смел спросить письменно и лично, думая, что нет книг Ваших... А теперь уже, когда дело приняло такой оборот, нет границ моим радостям... Я буду стараться, пока возможно, не только сам читать, но и распространять между моих друзей и знакомых".

Никитин радуется тому, что получил книги Толстого. Они были получены, как явствует из письма, либо от такого писателя, либо от кого-то другого по его указанию - но уже там, в Ясной Поляне. Получены в большом количестве - ни чем иным вызвано обещание распространять их среди людей.

В письме из Оренбурга - отголоски разговора, происходившего в яснополянском саду. Оробев в момент передачи письма, Никитин ен молчал, получив возможность говорить с Толстым. Он рассказал о своей жизни, о преследованиях со стороны тех, которые душили все живое. Речь шла о толстовских взглядах, о проповедуемой писателем религиозно-нравственной морали "всеобщей любви". В беседе затрагивались и известные Никитину статьи проповедников "толстовства", в частности наиболее убежденного среди них и близкого самому Толстому В.Г. Черткова.

Не может не задержать внимания фраза, сказанная писателем и приведенная Никитиным: "Что, г-н Чертков не ошибается ли, придавая моим словам очень большое значение?" Она, правда, дана вне остального текста беседы, но в ней, этой фразе, слышится отзвук сомнений, которые все чаще посещали его в тот период.

Революция 1905-1907 годов обострила противоречия во взглядах писателя. Она нанесла удар по слабым сторонам философии Толстого. Пробудившиеся массы, взяв себе, как свое законное достояние, обличительный гнев писателя, все решительнее отвергали его религиозные проповеди, являвшиеся помехой в борьбе. Вопреки уговорам приверженцев и организаторов "толстовства" - таких, как Чертков, - Толстой серьезно задумывался над своими взглядами и многое стал брать под сомнение.

"Верно или неверно определяют революционеры те цели, к которым стремятся, они стремятся в какому-то новому устройству жизни, - обращался Толстой к царю и его сатрапам, учинившим кровавую бойню 9 января 1905 года, - вы же желаете одного: удержаться в том выгодном положении, в котором вы находитесь. И потому вам не устоять против революции с вашим знаменем самодержавия, хотя бы и с конституционными поправками, и извращенного христианства, называемого православием, хотя бы и с патриархатом и всякого рода мистическими толкованиями. Все это отжило и не может быть восстановлено" (36, 304).

Понять сомнения и противоречия, которые мучили Толстого, Никитин тогда не мог. Словно продолжая разговор, проходивший тремя неделями раньше в яснополянском саду, он пытается уверить, что истины Толстого и позиция Черткова непогрешимы. Чертков особенно близок Никитину тем, что пропагандирует толстовские идеи, "не щадя себя" и не будучи "гарантирован от наших правителей, которые всякую минуту... могут взять и засадить".

Александр Никитин, как можно судить по его письму, знал, что распространение запрещенных цензурой произведения Л.Н. Толстого может повлечь суровые наказания. Тем не менее он изъявлял готовность посвятить себя этому "великому и святому делу".

"Лев Николаевич, - обращался он, - если Вы разрешите переводить Ваши сочинения на чувашский язык, то я начну в скором же времени; думаю, что, может быть, принесу хоть маленькую пользу этим..."

В заключение письма из Оренбурга автор сообщал, что по отъезде из Ясной Поляны никто его "не тревожил", и делал вывод, что "ангел-хранитель" продолжает сопутствовать и помогать ему. В чем? В данном случае (как можно заключить из сопоставления этих слов с написанным выше) в перевозке литературы для распространения в родных местах.

Таково письмо, написанное под неизгладимым впечатлением от встречи с Толстым.

Письмо Толстого от 16 декабря 1907 года (77, 265-266) - то самое, которое впервые было напечатано в "Календаре для каждого на 1917 год", - явилось ответом именно на это письмо А.Ф. Никитина. Одновременно "чувашин Н." получил и письмо от Маковичкого. По поручению писателя, его друг и единомышленник сообщил Никитину, что Толстому было приятно с ним познакомиться и что ныне он "радуется мысли, что его сочинения будут переведены на чувашский язык".

Между прочим, письмо от Никитина заставило Толстого вернуться к воспоминаниям детства. Писатель воскресил в своей памяти и "ужасно бедные" чувашские деревни вдоль Волги, и ругательное "ты чуваш" во время ученья в Казанском университете. В связи с письмом от Александра Феофилактовича Маковицкий рассказал Толстому слышанное от Никитина, как "в их селе перекрестили и перевенчали язычников лет 10 тому назад". Насильственное крещение народа являлось для Толстого еще одним доказательством правоты его взглядов на "казенную церковь", которая вкупе с царской властью угнетала и одурманивала людей.

Есть и другие основания утверждать, что та встреча в Ясной Поляне была важной не только для Никитина, а и для самого Толстого. В этом убеждает знакомство с его дневниковыми записями за последние месяцы 1907 года.

Толстовские дневники, впервые полностью опубликованные в 90-томном издании, дают бесценный документальный материал о жизни и деятельности автора "Войны и мира", "Анны Карениной" и других произведений. "Они - я", - определял значение дневников Толстой и с возможной аккуратностью вел их с юношеских лет до последних дней жизни.

Это, конечно, не означает, что в ведении дневников не было перерывов. Были - и нередко весьма длительные. На такой пробел я натолкнулся в поисках записи от 28 сентября. Ее не оказалось: после 26 сентября сразу шли строки от 10 октября.

Но известно, что в последние годы Толстой сначала заносил свои мысли и наблюдения, а уж потом, некоторое время спустя, переписывал в дневник. По тем или иным причинам многое так и осталось в черновых записях. Вот и в данном случае искомое обнаружилось в Записной книжке N 1, известной под названием "Карманный ежедневник на 1907 год".

"28 сент.

Здоровье лучш(е). Чувашин писарь. Посла(л) к Гусеву. Собирал в К(руг) Чт(ения). Ездил с Репин(ым). Бесед(овал) с Гусевым оч(ень) хорошо. Читал о Буддизм(е)" (56, 215)*63.

Несколько лаконичных фраз, а за ними - полный многообразных дел и интересов большой день Льва Толстого.

Беседа с "чувашином писарем" - А.Ф. Никитиным - здесь на первом плане. Из всех встреч с посетителями, которые пришли к писателю в тот день, выделена она одна. Между тем, как можно судить по воспоминаниям И.Е. Репина, гостившего у Толстого и упоминаемого в той же записи, ежедневно к "дереву бедных" являлось много самых разных людей, среди которых "мужчины, странницы, босяки, прохожие и иногда даже монахини"*64.

О характере состоявшейся беседы можно судить по письму Никитина - свидетельств о ней в литературе о Толстом нет. Об интересе, проявленном к гостю издалека, о внушенном им доверии говорит относящаяся к этой же встрече запись в книжке: "Послал к Гусеву".

Н.Н. Гусев за два дня до того стал секретарем писателя. Он жил в доме А.Л. Толстой в ее усадьбе в Телятниках, в трех километрах от Ясной Поляны. Значит, Толстой не только принял Никитина и долго беседовал с ним, но и направил к своему секретарю, который должен был выполнить какое-то конкретное его поручение. Не писал ли он записки? Нет, по крайней мере в собрании сочинений отыскать ее не удалось. С чем явился Никитин к Гусеву?

Встречи, подобные этой, вызывали в Толстом прилив сил. Трудно удержаться от того, чтобы не привести еще одно свидетельство И.Е. Репина, относящееся к 28 сентября. Знаменитый художник описывает прогулку на лошадях. "Мой лесной царь, - пишет он о толстом, - понесся быстро английской рысью. Транспарантным светом, под солнцем, особенно эффектно блестит золотом его борода по обе стороны головы. Царь все быстрее наддает, я за ним. А впереди, вижу, молодая береза перегнулась аркой через дорогу, в виде шлагбаума. Как же это? Он не видит? Надо остановить... У меня даже все внутри захолонуло... Ведь перекладина ему по грудь. Лошадь летит... Но Лев Николаевич мгновенно пригнулся к седлу и пролетел под арку"*65. Как не напомнить, что незадолго перед тем Толстому исполнилось 79 лет и что за два дня до этого он записывал в дневнике о "тоске и борьбе". Впрочем, даже такое состояние не помешало ему начерно закончить "Новый Круг чтения". В день посещения его Никитиным Толстой начал ветвертую редакцию своего сборника изречений мудрых людей.

Но вернемся к письмам А.Ф. Никитина.

Осуществить свое намерение и взяться за переводы произведений Толстого на чувашский язык "в скором же времени" ему не удалось. Следующее письмо, датированное 20-м марта 1908 года, отправлено в Ясную Поляну из тюрьмы*66.

"Я думаю, - пишет он, - что Вы помните еще того инородца, который забрел к Вам, прошлую осень, ища счета и правды. трудно, оказывается, искать, - тем более у нас на матушке-Руси. Только начнет человек протирать глаза, как уже около него стоят к его услугам "няньки", которые шепчут: "Спи, милый, спи". Но "милому" надоело лежать, он начинает уже переворачиваться с боку на бок. Но "нянюшки" опять пристают: "Может быть тебе, дорогой, мешает здесь шум уличный, тогда мы можем перенести в более спокойную комнату, где никто не будет мешать, а также, кстати, и ты не помешаешь уже никому". Когда "милый" решительно заявляет, что он выспался и хочет уже пойти погулять на свежем воздухе, то "нянюшки", боясь чтобы он не мог простудиться на свежем утреннем воздухе, берут "бережно" и переносят его в "убранную" и "спокойную" комнату. Тут уж протесты ничего не помогают... В настоящее время и я очутился в такой "богато убранной" комнате".

Обращает внимание сарказм, с которым Никитин характеризует нравы самодержавия. Его аллегории прозрачны и не требуют пояснений.

Сопоставляя это письмо с предыдущим, можно убедиться: на многое корреспондент Толстого стал смотреть более зрело.

"Хотя и спокойная "комната", но уже спать не хочется, - ведет он свой рассказ дальше. - Это еще от того, что здесь оказалось много интересных "безделушек".

Дойдя до этого - бесспорно главного места своего письма, Никитин меняет тон. Он отказывается от аллегорий, которые уже мешают ему в передаче впечатлений и выражении чувств.

"Мне теперь предстал случай более ознакомиться ближе с людьми, которых я, оказывается, знал 1/1000 долю, - заявляет Никитин. - Здесь оказались многих "сортов". Взгляды на жизнь у всех разные и ни одного подходящего с Вашими взглядами. По совести сказать, называют: "О, эти безделушки-толстовцы".

Никитин приводит высказывания, которые характеризуют отношение политических заключенных, в большинстве своем участников революции 1905-1907 годов, к слабым сторонам деятельности Л.Н. Толстого - особенно к его проповеди "непротивления злу".

Что и говорить, Никитину довелось услышать самые нелестные отзывы о тех взглядах, которым до этого слепо поклонялся.

"Бывают, - сообщает он Толстому, - иногда такие рассуждения: "Мы-то хоть пострадали за дело, а вот толстовцев за что сажают? Они же не желают сопротивляться, они же сами подставляют щеку". "Тут вот сопротивляешься, и то туго поддается дело, а если не будешь сопротивляться, то вовсе много найдется охотников ездить верхов". Бывают иногда и такие вопросы, которые я и в книгах кое-где встречал, например: "Что будете делать, если опричники настоящего времени придут к вам в село и начнут разгуливать, развратничать и будут при ваших глазах позорить и бесчестить ваше семейство? Неужели вы будете стоять и хладнокровно смотреть на это?" Иногда, как умею, отвечаю, но больше предпочитаю молчать..."

Такие вопросы не могли не заставить Никитина задуматься.

Ему непонятные прямые, нелицеприятные идейные споры политических между собой. Он пытается втиснуть свои наблюдения в рамки "христового учения", рассуждает о "равенстве и братстве". Но, читая и перечитывая письмо, все явственнее ощущаешь колебания человека, которому многое приходится пересматривать. Вероятно и сомнения Толстого, которые в предыдущем письме Никитин пытался развеять, теперь стали ему понятнее.

Свое письмо из тюремной камеры Александр Феофилактович заканчивает просьбой: "Был бы бесконечно рад, если бы прислали кое-какие наставления и советы".

Толстой не замедлил с ответом - им является второе из цитированных писем к А.Ф. Никитину, датированное 7-м апреля 1908 года. Оно было продиктовано в фонограф, полученный незадолго перед тем в подарок от Эдисона. Как вы помните, писатель выразил в нем удовлетворение по поводу "хорошего, радостного, твердого настроения" Никитина и пожелание "удерживаться в нем", с сожалением отозвался о "заблудившихся" революционерах, а в качестве главного наставления приложил "письмо... давнишнее к одному из революционеров". Это письмо можно прочесть в 64-м томе полного собрания сочинений. Оно адресовано М.М. Чернавскому - политическому ссыльному, бывшему "землевольцу", впоследствии члену партии эсеров. Написанное еще в 1888 году, письмо от начала и до конца посвящено утверждению "непротивления злу насилием" и "нравственного самоусовершенствования". Доводы письма к Чернавскому Толстой считал, наверное, достаточно вескими, убедительными и двадцать лет спустя. Очевидно поэтому в своем ответе Никитину он обошел многие вопросы, которые ставил - правда, косвенно - его корреспондент, когда приводил высказывания соседей по тюремной камере. Писатель был уверен, что "милый брат Никитин", который приезжал к нему в Ясную Поляну, сумеет "устоять" перед критиками толстовских взглядов.

Получил ли Никитин это письмо?

Дошло ли оно до тюремной камеры?

В комментариях к письму указывается, что "А.Ф. Никитин больше Толстому не писал". Между тем в рукописном отделе музея Л.Н. Толстого мне удалось обнаружить еще одно никитинское письмо. Оно было написано 27 августа 1908 года уже в Самаре*67.

Никитин не одним словом не упоминает о письме Льва Толстого в тюрьму, о посланной им брошюре, как и не отвечает на вопрос, имеет ли он "Круг Чтения".

Именно это, прежде всего, укрепляет в сомнении относительно вручения ему дорогого пакета. Тюремное начальство, несомненно, не было заинтересовано в том, чтобы в камеру политических проникали "вредные веяния", к которым оно относило и все, что писал "бунтовщик", "еретик" Толстой.

В ходе последующих поисков сомнения в получении Никитиным письма и брошюры от Толстого еще более возросли.

Но об этом - дальше. Пока же следует сказать о заключительном письме его к Толстому.

Оно было короче предыдущих и носило сугубо деловой характер: Никитин ставил практические вопросы организации перевода произведений писателя на чувашский язык. Тюрьма не угасила в нем желания всемерно способствовать культурному и политическому подъему своего народа - "зажатого, забитого и, конечно, очень темного".

"При первом еще посещении Вас, - писал Никитин, - у меня явилась мысль насчет перевода Ваших, хотя бы некоторых, произведений на чувашский язык. Но вскоре после посещения Вас я потерпел маленькое "крушение". В настоящее время уже меня выпустили и выслали из пределов губернии на два года. При садке, как и теперь, я не могу успокоиться и всегда меня преследует та мысль".

Однако всему помехой - "материальное положение". Не укажет ли писатель, кто мог бы помочь в налаживании издательской деятельности?

"... За переводом и людьми задержки нет, но... на издание нет средств и достать, при всем искреннем желании, нет никакой возможности".

Горькое признание!

3

Письма Александра Феофилактовича Никитина дают ценный материал для характеристики этого ищущего, пытливого и деятельного человека из народа.

Но, взявшись за изучение знакомства и переписки Толстого с "чувашиным Н.", я уже не мог довольствоваться тем, что удалось узнать из писем Никитина.

Поиски дополнительных сведений привели меня в Государственный архив Оренбургской области, где и мне, и нам с вами вместе бывать уже не приходилось.

Здесь, в фондах губернского жандармского управления, оказалось дело "Об исследовании политической неблагонадежности Александра Никитина и других". На сорока его листах освещена вся история ареста и тюремного заключения корреспондента Льва Толстого.

"7-го сего января, - доносил 11 января 1908 года в департамент полиции министерства внутренних дел жандармский полковник Леонтьев, - ко мне поступило от пристава 10-го стана Оренбургского уезда дознание о запасном младшем писаре из крестьян села Кривле-Илюшкино, Куюргазинской волости, Александре Феофилактовиче Никитине, из которого видно, что 20 ноября 1907 года при письме Никитин прислал из Оренбурга учителю школы в родном селе Ф.М. Ластухину, брату своему - учителю в дер. Николаевке, Репьевской волости, П. Никитину и крестьянам села Кривле-Илюшкино Герасиму Краснову и Петру Филиппову около 200 книг и брошюр сочинения Л.Н. Толстого и других вредного направления, а 20 декабря того года Никитин, прибыв в деревню Новотроицкую, Куюргазинской волости, начал распространять книги среди крестьян".

Во время обыска, произведенного у крестьян, книг уже "обнаружено не было". Что же касается обыска у самого Никитина, то тут жандармам повезло больше. Им удалось найти важные доказательства его "крамольной" деятельности.

Читаю перечень найденного.

"Записка от Л.Т. на имя Николая Николаевича, в которой говорится: "Пришел ко мне податель этого письма, он мне очень понравился (далее неразборчиво)".

Записка Льва Толстого?

Николай Николаевич - вероятно, Гусев, секретарь писателя?

Так вот с чем послал Толстой Никитина к своему секретарю в Телятинки - с собственноручной запиской, в которой отзывался о посетителе самым лестным образом.

Что он писал еще? Какое давал указание или какую высказывал просьбу?

"Далее неразборчиво..."

Действительно, почерк писателя не относится к числу каллиграфических, разобрать написанное бывает весьма трудно. Но, сдается, пристав 10-го стана, на чей протокол обыска ссылался жандармский полковник Леонтьев, просто не уяснил, что "Л.Т." это никто иной, как Лев Толстой. Он не мог и подумать, что "запасной младший писарь из крестьян" был в Ясной Поляне, что сам Толстой пишет о нем: "... он мне очень понравился".

Записка была включена в протокол как подозрительный, но рядовой документ, и даже до конца не разобрана. О чем в ней шла речь? Скорее всего, о книгах. Иначе, каким образом в распоряжении Никитина могло оказаться такое количество литературы?

Покойный ныне Н.Н. Гусев, к которому я обратился, подтвердил это предположение и поделился своими воспоминаниями.

"Приехал я в Льву Николаевичу 26 сентября 1907 года, - написал он мне, - а через два дня, 28 сентября, Лев Николаевич и прислал ко мне Никитина с запиской, которая была переписана жандармом в деле Никитина.

Очень жалею, что я не списал ее тогда...

Никитин произвел на меня очень благоприятное впечатление. Это был очень живой, симпатичный и серьезный человек. Время тогда было очень трудное, повсюду были аресты, арестовывались и единомышленники Толстого, и я сам ждал ареста. Я был тогда очень молод (25 лет) и горяч и ареста нисколько не боялся. Помнится, в таком духе я говорил и Никитину, дал ему запрещенных книжек Толстого и напутствовал его, чтобы он не боялся их распространять".

Производившим обыск попался в руки "дневник Никитина с частью вырванными листами". Я убежден, что вырванными были именно страницы о поездке в Ясную Поляну и встрече с Л.Н. Толстым. Александр Феофилактович тщательно соблюдал тайну своей поездки к Толстому, оберегая имя писателя от жандармского слуха и жандармского глаза. Почувствовав приближение ареста, он уничтожил записи о самых важных, дорогих для него событиях. Уничтожить записку, собственноручно написанную Львом Толстым, Никитин был не в силах. Но тайна "Л.Т." им так и не была открыта.

В дневнике Никитина подозрительными жандармам показались только три записи: "14 декабря получил печальную весть об аресте Н.Н.", "26-28 декабря на крестьянском сходе читал сочинения крестьянина Болдырева, слушали очень внимательно" и - "30 декабря собрано было мало народу".

"Арест Н.Н." - это арест того же Николая Николаевича Гусева, последовавший 22 октября и имевший причиной "противозаконные беседы" его с местной молодежью, распространение запрещенных произведений Толстого. Никитин, как явствует из записи, продолжал следить за всем, что было связано с любимым писателем.

"Сочинения крестьянина Болдырева" также имеют к Толстому прямое отношение.

Речь идет о книге Тимофея Михайловича Бондарева "Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца". Автор ее утверждал, что земледельческий труд является первородным законом, данным человеку, и все бедствия происходят только от неисполнения этого закона; из сделанного им вывода вытекала проповедь спасительности земледельческого труда для всех людей.

Получив в 1885 году рукопись Бондарева, а затем вступив в переписку с этим крестьянином, Лев Толстой в своей статье "Так что же нам делать?" впоследствии признавал: "За всю мою жизнь два русских мыслящих человека имели на меня большое нравственное влияние и обогатили мою мысль и уяснили мне мое миросозерцание. Люди эти были не русские поэты, ученые, проповедники, это были два, живущие теперь, замечательных человека, оба крестьяне, Сютаев и Бондарев".

Труд Бондарева был, без сомнения, также привезен Никитиным из Ясной Поляны. Известно, что Толстой принимал деятельное участие в распространении этого произведения. В 1906 году извлечения из сочинения Бондарева вместе с заметками Толстого о нем были напечатаны издательством "Посредник"; вскоре после посещения писателя Никитиным в 1908 году книжка была конфискована.

"Собрано было мало народу" 30 декабря, очевидно, не по вине Никитина и не по вине крестьян, которые до этого "слушали очень внимательно". Сходами заинтересовались власти, начались преследования.

Во время обыска у Никитина был обнаружен ряд книг Л.Н. Толстого - его произведений последних лет. Среди них - сборник "Земля и труд". В нем излагались взгляды писателя на земельную собственность и крестьянскую работу, содержалась резкая критика негодной, гнилой политики царских властей.

У учителя Ф.М. Ластухина, кроме того, изъяли принадлежавший Никитину каталог книг, причем некоторые из них были "с революционными оглавлениями".

Констатируя, что Никитин "агитировал против церкви, порицал правительство и царя", жандармский полковник Леонтьев заканчивал свое донесение в департамент полиции сообщением: "Александр Никитин 7 января заключен под стражу в Оренбургский губернский тюремный замок"*68.

Арестовали и препроводили в Оренбург также "бывшего учителя" Федора Ластухина - самого активного помощника Никитина в распространении литературы и проведении агитации среди крестьян. Его сопровождал волостной старшина. В рапорте на имя пристава 10-го стана Оренбургского уезда он доносил, что в пути следования им был "утерян и не разыскан" пакет с вещественными доказательствами. Находилось ли в пакете то, что нашли при обыске у Ластухина, или все, что удалось обнаружить в селе, в том числе изъятая у Никитина записка от "Л.Т.", из дела узнать невозможно.

Обыски были произведены всюду, где останавливался Никитин.

По возвращении из поездки в Ясную Поляну он некоторое время жил в Оренбурге у служащего Поземельного банка Васильева "в доме вдовы Бахмутской". Пристав пятого стана, получив санкцию на обыск, нашел здесь "Восстановление ада" Л.Н. Толстого, выпущенное издательством "Обновление", а также "ряд книг социалистического толка сочинения разных авторов". Васильев показал, что "Никитин приехал к нему на квартиру 23 октября и жил у него около месяца"*69. Из этих последних строк можно сделать вывод, что после встречи с Толстым Никитин выехал не сразу, какое-то время жил поблизости, ожидая получения большой партии книг, а возможно, и отправляя часть из них почтой - везти всю партию литературы при себе было рискованно.

Следствие тянулось долго. В том же деле N 310 имеется телеграмма из Петербурга: "Срок ареста Никитина продлен. За директора Харламов"*70. арестованный, как отмечается в материалах следствия, "при допросах не пожелал дать объяснения, касающиеся его дела". О поездке к Толстому, о беседе с ним, о том, что литература получена именно там, следователи жандармерии так и не дознались. Становится также известным, что Никитин обратился с "вызывающим и дерзким по тону" письмом к губернатору. Самого письма здесь нет. Имеется заявление Никитина в губернское жандармское управление. "Вот уже пять месяцев, как я заключен в тюрьму, и между тем я все-таки не знаю, в каком положении находится мое дело, - писал он. - Заявляя об этом, прошу жандармское управление известить меня возможно скорее*71.

Из материалов следствия мы видим, что Никитин не мирился с положением, в котором оказался, а всеми средствами боролся за свои права. Не обошлось тут без влияния соседей по тюремной камере, о которых он писал Л.Н. Толстому.

Кто мог быть среди его соседей?

В результате предательства провокатора в Оренбурге незадолго перед тем были арестованы почти все функционеры городского и районных комитетов РСДРП.

Подверглись аресту организаторы октябрьско-ноябрьской забастовки 1907 года в Оренбургских главных железнодорожных мастерских.

Находились в тюрьме активисты местной организации социалистов-революционеров.

Споры между эсерами и социал-демократами не всегда были понятны Никитину, но не могли не оказать на него влияния.

Только 4 июня 1908 года дело "Об исследовании политической неблагонадежности Александра Никитина и других" было препровождено губернатору. К тому времени он уже знал о Никитине - и по предварительным донесениям жандармов, и по "вызывающему", "дерзкому" письму, с которым к нему обращался сам заключенный.

В том же архиве, только в другом фонде - канцелярии губернатора - мною было обнаружено еще одно дело: "О высылке из пределов Оренбургской губернии крестьянина Александра Никитина". Оно потоньше жандармского; в нем подводится итог следствию.

На листе с грифом департамента полиции министерства внутренних дел значится:

"При рассмотрении особым совещанием, образованным согласно ст. 34 Положения о государственной охране, обстоятельств дела о содержании под стражей в Оренбургской губернскою тюрьме крестьянина Александра Феофилактовича Никитина, изобличаемого во вредной агитационной деятельности среди крестьян, министр внутренних дел постановил:

подчинить Никитина гласному надзору полиции в избранном им месте жительства, за исключением столиц, столичных и Оренбургской губерний, на два года, считая срок с 5 июля 1908 г."*71.

Полицейская машина привела это предписание в исполнение.

"Полицейское управление, - значится в следующем документе, - имеет честь уведомить, что крестьянин Александр Никитин высылается этапом в г. Самару 7 июля для водворения под гласный надзор полиции на два года".

Тут же - извещение о прибытии Никитина в Самару...

В ходе изучения архивных дел мне все время не давала покоя мысль об изъятой жандармами записке Л.Н. Толстого, а также о посланных им в тюрьму письме и брошюре.

Никаких следов записки обнаружить не удалось. Она либо была утеряна в пути (такое предположение уже высказывалось и кажется наиболее вероятным), либо оказалась уничтоженной вместе с другими "вещественными доказательствами" по делу Никитина. Так или иначе, но автограф писателя утрачен. Утрата тем более велика, что в архиве Государственного музея Л.Н. Толстого не сохранилось даже копии его. Записка, врученная Александру Феофилактовичу, не вошла в полное собрание сочинений.

Но и те несколько слов, которые были приведены в донесении начальника губернского жандармского управления, достойны занять с соответствующим комментарием свое место в академических изданиях сочинений Льва Толстого. Для нас ценно все, что исходило от замечательного русского писателя.

Ни разу не фигурирует в материалах следствия пакет от Толстого, хотя он не мог остаться незамеченным.

Вспоминается, что приходилось читать о погоне за автографами Толстого в среде официальных лиц жандармских и полицейских управлений и даже тюремщиков.

В 80-м томе помещено письмо "Смотрителю Челябинской тюрьмы". Оно написано в ответ на сообщение некоего И.Л. Ананенко о том, что посланные ему Львом Николаевичем книги были задержаны в тюремной конторе, где и "затерялись". Посылая вторично, Толстой счел целесообразным обратиться непосредственно к тюремному смотрителю, направив книги в двух экземплярах (один Ананенко, другой - смотрителю).

Письмо и брошюра, адресованные Никитину, до адресата не дошли.

Не мог же иначе и не откликнуться на них Никитин, горячо воспринимавший все, что исходило от Толстого...

4

А.Ф.Никитин с дочерью и внучкой. г.Оренбург

В Самаре надзор за Никитиным продолжался не менее рьяно. Об этом свидетельствуют документы Государственного архива Самарской области.

Вот один из них - донесение Самарского полицмейстера начальнику губернского жандармского управления от 14 июля 1908 года: "Уведомляю Ваше высокоблагородие, что, согласно отношения Оренбургского городского полицейского управления от 5-го сего июля за N 1523, за проживающим на Самарской улице в доме N 70 крестьянином Александром Феофилактовичем Никитиным учрежден гласный надзор полиции"*72.

В этом же деле есть и другие свидетельства о том, что "внимание" к Никитину со стороны полицейских властей оставалось самым пристальным.

Однако и в Самаре Александр Феофилактович не прекращал своей деятельности по пропаганде произведений Л.Н. Толстого. Письмо от 27 августа 1908 года, о котором речь шла ранее, подтверждает это.

В нем содержатся и некоторые подробности.

Никитин пишет, что после освобождения из тюрьмы он обратился к Н.Н. Гусеву. В своем ответе секретарь Толстого сообщил корреспонденту адрес еще одного человека, просившего у Льва Николаевича разрешения на перевод его произведений на чувашский язык. Это был Д. Петров из г. Симбирска. "Вы, - обращался Никитин к Толстому, - отвечали на его письмо, причем указали на меня".

Таким путем, при деятельной помощи писателя, нашли друг друга энтузиасты просвещения родного народа. Никитин установил связь с Петровым, а затем и с Г. Федоровым, о которых в своем августовском письме отозвался как о людях, имеющих "искреннее желание внести свет в нашу темную инородческую массу". Но, подчеркивалось здесь, в связи с материальными затруднениями теперь "нет выхода на начинание".

Написанное в канун того дня, когда Толстому исполнилось 80 лет, письмо заканчивалось "искренним и от всего сердца" приветом писателю и пожеланием жить "многие годы".

"Преданный и искренне любящий Вас Александр Никитин", - подписался автор.

Он готов был доказать свою преданность новыми делами.

В рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого мне посчастливилось найти письма и тех товарищей Никитина, на которых он указывал, а именно - Д. Петрова и Г. Федорова.

Первый из них не только писал толстому, но и получил ответ.

"Я бывший сельский учитель из чувашей - сообщал Петров в письме, написанном 4 июня 1908 года*73. - Хочу познакомить родной мне народ с Вашими трудами по исканию смысла жизни.

Чуваши, как вам известно, народ вымирающий, больной, истощенный. Но лгут те, который говорят, что они вследствие своего невежества не имеют человеческого образа. Искра божия в них горит так же сильно, как во всяком простом, мирном, трудолюбивом народе... Народ, проводящий всю свою жизнь в постоянном труде, стоит ближе к истинному смыслу жизни, чем "культурное общество", которое всегда предпочитает внешнюю земную обстановку жизни внутреннему ее содержанию.

Очень прошу Вас, Лев Николаевич, написать мне, какие из Ваших сочинений Вы считаете полезными для простого земледельца..."

Ответ по указанному в письме симбирскому адресу прибыл без задержки. Это лишний раз подчеркивает то глубокое внимание, которое уделялось писателем переводам его произведений на языки народов России.

В письме от 10 июня Толстой рекомендует для перевода свои книги религиозного содержания, считая их "доступнее и полезнее других для деревенского жителя". Но тут же он добавляет: "Кроме того, на всякий случай посылаю вам несколько рассказов".

"Желаю вам успеха, - напутствует Лев Николаевич. - Очень рад служить вам".

И, уже закончив письмо, задает вопрос, вновь и вновь подтверждающий его раздумья над судьбами малых народов:

"Сколько жителей всех чувашей?" (78, 165-166).

С чувством горечи, с большой душевной болью отвечает на этот вопрос Д. Петров в своем письме, написанном 2 июля 1908 года*73.

"Мне доподлинно известно, - пишет он Толстому, - что в некоторых местах инородческое население не только не возрастает в количестве, но все более и более вымирает. Тут действует много причин, главное - нищета".

"... Чуваши, - сообщает Петров, - давно числятся православными христианами... Христианские воззрения православного чувашина соединяются с грубым суеверием и преданностью языческим обрядам. Так, мой отец и мать - люди очень набожные, исполняющие все православные обряды очень искренне, постоянно посещающие православный храм, часто путешествующие по святым местам - в то же время аккуратно в определенные дни и недели года приносят кровные жертвы богу Торе и духам, добрым и злым. Когда был маленький, принимал участие в жертвоприношениях и я".

Характеризуя состояние просвещения чувашей, корреспондент отмечает заслуги Симбирской чувашской учительской школы. Он называет ее "главным центром просвещения чувашей".

Пишет Петров и о религиозно-просветительской миссии Н.И. Ильминского.

Деятельность этого известного ученого и педагога (1822-1891) по составлению на основе русской графики алфавита чувашского, татарского и других языков национальных меньшинств России имела прогрессивное значение. Но "система Ильминского" рассматривала просвещение народов Поволжья лишь как средство их русификации и приведения в православие.

Автор письма к Толстому видит недостатки, пороки этой системы. "Он был очень большой церковник", - замечает Петров об Ильминском.

Толстой со всей внимательностью прочел обстоятельное письмо Д. Петрова. На конверте сохранились слова писателя, обращенные к Д.П. Маковицкому: "Душан, благодарить за письмо и сведения".

Вместе с благодарностью за присланные сведения Петров получил и адрес Александра Никитина.

Как здесь уже говорилось, писал Л.Н. Толстому и упомянутый в последнем письме Никитина Г. Федоров. Его письмо от 27 августа 1908 года*74, пересланное в Ясную Поляну Александром Феофилактовичем, ценно подробной характеристикой состояния переводов литературы на чувашский язык. "Ссыльный студент из чуваш", как называет себя Федоров, пишет об этом со знанием вопроса и с полным пониманием его важности.

Отметив, что "переводческая комиссия при братстве св. Гурия" в Казани за тридцать с лишним лет своего существования перевела и издала около 50 названий книг, перечислив "Евангелия", "Псалтыри", "Великие каноны", "Поучения об истинной вере" и прочие подобные издания на чувашском языке, которые "существуют в продаже и распространяются бесплатно", Г. Федоров далее сообщал:

"Лучшею частью чувашской интеллигенции (сельскими учителями и учащейся молодежью) года два тому назад была сделана попытка дать чувашам пищу иного рода. Организовавшись в форме кружка деятелей по образованию чуваш, эта часть нашей интеллигенции издавала в 1906-1907 гг. еженедельную газету "Хыпар" ("Вести"); ею же были изданы за указанное время книжки "О налогах и акциях", "Переживаемый момент" и другие... Но деятельность кружка прекратилась: с одной стороны, иссякли все, собранные с большим трудом, средства, а с другой - одолели административные кары, наиболее деятельные члены были засажены в тюрьмы или сосланы..."

(Осведомленность Г. Федорова в деятельности созданной в 1906 и закрытой в 1907 г. первой чувашской газеты, в преследованиях, которым подвергались ее организаторы и сотрудники, показывает, что и сам он был среди них, близко стоял к передовым слоям своего народа. Жил Федоров в Симбирске, где оказался в качестве "ссыльного студента").

Подтвердив высказанное Никитиным стремление к изданию на чувашском языке "хотя бы чего-нибудь" из написанного Толстым, Г. Федоров также вынужден был сказать, что "у нас, т.е. у части чувашской интеллигенции, желающей продолжить Вашим идеям путь в темную среду своих сородичей, нет никаких средств для осуществления этой мечты".

Вопрос, заданный им в конце письма, вытекал как бы сам по себе: "Не можете ли Вы указать нам лиц, к которым мы могли бы обратиться с просьбой о помощи?"

Толстой не мог ничем помочь. Средства, имевшиеся в его личном распоряжении, были крайне недостаточны. В добрых намерениях либералов он уже давно разуверился. Сочувствуя горестям и невзгодам крестьянских масс, осуждая пренебрежительное отношение к малым народам и колониальный разбой во всех его проявлениях, писатель не видел реальных путей к осуществлению поставленного перед ним практического вопроса.

Об этой переписке Д.П. Петров, впоследствии взявший себе литературный псевдоним - Юман, - мы сильно увлекались Л.Н. Толстым, как публицистом. Мы, группа чувашских молодых энтузиастов, в 1903 году собирались даже совершить пешее паломничество в Ясную Поляну. Л.Н. Толстой, помимо своей народолюбивой, опрощенческой "мужицкой" проповеди, увлекал нас своими выступлениями против официальной церкви, которую мы, видевшие от нее в течение 150 лет много зла, может быть не меньше, чем от полицейщины, страстно ненавидели...

В 1908 году праздновался восьмидесятилетний юбилей Толстого... Я решил использовать этот момент и выпустить ряд книг Толстого на чувашском языке, но не имел никаких средств и не был уверен, что мне разрешат осуществить это намерение. Полагая, что и средства будут отпущены... легче, и будут преодолены цензурные и иные преграды, если одобрит это начинание сам юбиляр, я написал Толстому письмо с просьбой указать свои книги, которые с его точки зрения надлежит издать на чувашском языке. Л.Н. Толстой начинание одобрил и прислал по почте 15 своих брошюр, такие произведения, как "Евангелие для детей", "Много ли человеку земли нужно", "Бог правду видит, да не скоро скажет" и т.п. Мы, конечно, не могли заниматься изданием этих работ. правда, и комитет (имеется в виду юбилейный комитет в Петербурге - Л.Б.)... не только не отпустил средств, но и не ответил на мои письма, но и в случае отпуска средств мы издали бы, вероятно, другие произведения, а не рекомендуемые и присланные самим автором. Ведь религия, церковь, миссионеры являлись объектом нашей самой яростной борьбы. Ведь не анекдот, а факт: как раз в этом году (1908-м - Л.Б.) пишущий эти строки совместно с покойным ныне журналистом П.Н. Рзаем подали симбирскому архиерею прошение об отлучении от православия и присоединились к древнему чувашскому язычеству. Это теперь, конечно, звучит смешно, но в свое время это было выражением протеста, хотя и бессильного, против церковного режима".

Обращаться к чувашской буржуазии было бесполезно. Она знала только то, что Толстой не в чести у царя и в опале у церкви. Да и вообще, всеми силами проявляя "верноподданнические чувства", представители местной буржуазии рьяно отмежевывались от соплеменников и не считали возможным внести хоть грош на их просвещение.

До этого не было дела крупному подрядчику на лесных промыслах и оптовому торговцу Селиванову.

Это не интересовало купца Ефремова - еще одного чувашина, обладавшего капиталом. В республиканском музее в Чебоксарах стоит кресло Ефремова. Оно примечательно сделанной на нем надписью: "Тише едешь, дальше будешь". Комментарии к этому не нужны.

5

С. Кривле-Илюшкино. На пасеке

"Дальнейшая судьба его после высылки неизвестна", - сказано о Никитине в примечаниях 78-го тома.

Но все-таки, как сложилась его жизнь? Удалось ли ему дожить до той поры, когда родной чувашский народ, как и все другие народы России, стал свободным? Увидеть расцвет культуры, о котором долго мечтал и к которому стремился в мрачные годы реакции?

Письма А.Ф. Никитина к Толстому не сообщали адреса, по которому можно было бы вести поиски. Первое было написано в Ясной Поляне в ожидании личной встречи с великим писателем; над вторым стояло лишь название города: "Оренбург" (остальное, по-видимому, затерялось вместе с конвертом); следующее он направил Льву Толстому из Оренбургской тюрьмы; наконец, под последним указывалось: "г. Самара, контора торгового дома "Квиль и К°". Согласитесь, что по этим "адресам" искать было бесполезно.

Но в жандармском деле "Об исследовании политической неблагонадежности Александра Никитина и других" не раз указывалось, что Никитин происходит "из крестьян села Кривле-Илюшкино, Куюргазинской волости, Оренбургского уезда". Более точные и подробные сведения содержала личная карточка заключенного. Она сообщала, что Никитину 28 лет, что занятием его является "письмоводство", а средства к жизни дает "личный заработок", что у холостого Александра Феофилактовича есть братья Петр, Григорий, Николай и сестра Александра (последние трое в возрасте до двенадцати лет), а на вопрос об экономическом положении отвечала - "недвижимости не имеют"*74.

Начинать поиски следов Никитина следовало с его родного села. До революции оно входило в Оренбургскую губернию, а ныне находится на территории Башкортостана.

Впрочем, первые данные о судьбе "чувашина Н." удалось получить уже в Оренбургском архиве. Дело N 245 канцелярии губернатора, на которое мне приходилось ссылаться раньше, хранило не только донесения о высылке и прибытии Никитина в Самару, не только запрос самарского губернатора о сути предъявленных Никитину обвинений (очевидно это требовалось для более "гибкого" надзора), а и запись о том, что 27 апреля 1909 года А.Ф. Никитину "разрешили перейти на жительство в г. Кустанай, Тургайской области"*75.

Значит, уже через восемь месяцев после известного нам письма к Толстому из Самары Никитин "пожелал" (подразумевается - был вынужден) оставить товарищей, с которыми успел установить связи, отказаться от задуманной ими коллективной переводческой работы и искать себе новое место жительства.

Что и говорить, самарские шпики исправно несли свою службу.

Кривле-Илюшинский сельский Совет к моей просьбе сообщить а самом Александре Никитине или о его родных отнесся с живейшим участием. Там не только навели справки, но и проявили похвальную инициативу, передав полученное письмо тому, кто мог ответить полнее других.

Так и получилось, что уже вскоре, раскрыв конверт, я увидел фотографию человека, чья переписка с Толстым и чья мечта о приобщении своего народа к культуре вызывали к нему самую глубокую симпатию.

Снимок запечатлел Никитина на старости лет. Не только крестьянская одежда - все говорило о том, что и дальше он остался простым, скромным тружеником.

Фотографию прислал младший брат А.Ф. Никитина - Григорий Феофилактович. От него же в ходе дальнейшей переписки был получен и другой снимок: на нем я увидел Александра Никитина таким, каким он приезжал к Толстому.

О многом рассказал в первом и последующих своих письмах Григорий Феофилактович. Немало сведений собрал и сообщил директор сельской школы Гавриил Иванович Рогов. Они помогли проследить всю жизнь Никитина - кипучую, неугомонную.

Никитин был сыном русской женщины Анастасии Михайловны и чувашина Феофилакта Федоровича. Он родился в г. Оренбурге в 1880 году, когда его отец был на военной службе. Через два года после окончания срока службы Феофилакт Никитин с женой и сыном переехали в село Кривле-Илюшкино.

Именно родители, люди грамотные, привили Александру стремление к знаниям, любовь к книге. Брат свидетельствует, что отец был знаком с художественными произведениями Льва Николаевича Толстого и охотно рассказывал о них, как и о самом Толстом, своим детям.

Окончив церковно-приходскую школу в Кривле-Илюшкино, Александр Никитин сам стал учить грамоте - настоящих учителей было два-три на всю волость. Юного учителя узнали и полюбили в Ново-Знаменке, в Космарке, на хуторе Барсуково - всюду, где ему довелось работать.

В 1903-1904 годах он жил в Оренбурге. Привело сюда желание учиться. Но определиться на учение не позволили материальные возможности. Знакомые помогли ему устроиться библиотекарем, и чтение дало Александру то, к чему он так стремился, - знания. Никитин познакомился и сблизился с людьми, которые ставили своей целью распространение свободолюбивых идей. Отдельные из них впоследствии вошли в "Оренбургскую революционную группу", занимавшуюся не только продвижением нелегальной литературы, но и печатанием собственных листовок, организацией стачек и забастовок. Приближалась первая русская революция.

Деятельность Никитина не была тогда сколько-нибудь активной, но и она привела его к "знакомству" с жандармами. Военная служба, срок которой подошел, избавила Александра Феофилактовича от ареста.

Во время службы он тоже не терял времени зря. Помните, что писал Никитин Толстому об этом периоде своей жизни? Познакомился с "партийными людьми", читал запрещенные издания. Там узнал и публицистику Льва Толстого, полную гневного обличения пороков самодержавия...

Возвратившись в Оренбург, Никитин восстановил прежние связи, развернул работу агитатора. Особенно горячо взялся он за распространение литературы, подрывавшей устои царской власти.

Ряд участников этой работы был схвачен. Ему удалось ускользнуть. Выехав на Кавказ, Никитин продолжал свою деятельность там. Только в 1907 году вернулся он к матери, в Кривле-Илюшкино. Была надежда, что здесь, в глуши, удастся "спокойно заняться физическим трудом и духовным развитием". Но не такой был человек Никитин, чтобы думать только о собственном покое. Тем более в такое время, когда еще все бурлило: на предприятиях проходили стачки и митинги, в селах крестьяне вели самовольные порубки помещичьего леса, требовали справедливости в распределении хлеба пострадавшим от недорода, выступали против произвола казаков. И вновь Никитин едва миновал "цепей".

Тогда-то и возникло в нем желание: прежде чем окажется в тюрьме, побывать в Ясной Поляне, повидать того, в ком ему виделся "апостол правды", поговорить с неутомимым искателем истины, чьими идеями он все более увлекался, получить "последнее наставление".

После встречи с Толстым, окрыленный ею, Александр Феофилактович вернулся в родные края.

В Куюргазинском районе еще живы люди, которые помнят, как охотно сходились крестьяне, чтобы послушать в чтении Никитина страстные статьи Толстого. Многие плохо понимали русский язык или не знали его вовсе, и он переводил на башкирский, на чувашский. Темпераментно, с азартом растолковывал Никитин взгляды Толстого на жизнь, его отношение к земельной собственности, к помещикам и капиталистам, его мысли о путях ликвидации несправедливости. Тогда он еще не мог понять слабые стороны толстовского учения - это произошло позднее. Но значение бесед было огромным, тем более, что "Саша" (так называли его и старшие, и младшие) сам побывал у Толстого, сам разговаривал с ним. Об этом, правда, знали только наиболее близкие к нему люди.

Но нашлись черные души и донесли о сходках, о распространении запрещенной литературы. Никитин оказался в Оренбургской тюрьме, а затем был выслан под надзор полиции.

Самара... Кустанай...

Об этом мы знаем по архивным материалам.

А вот и последующие страницы его жизни.

Отбыв срок ссылки, он из Кустаная вернулся в родные места. Учительствовал в Покровке, Оренбургского уезда, потом перебрался в Кривле-Илюшкино, но отсюда был сразу взят в солдаты - началась мировая война.

Никитина отправили на австро-германский фронт. Команда разведчиков 191-го Ларго-Кагуьского пехотного полка, боевые награды - георгиевские кресты 3-й и 4-! степеней, австрийский плен, побег из лагеря, водворение в другой, с более строгим режимом, - так прошло несколько лет. В Россию ему удалось вернуться уже после Октябрьской революции.

Добрая память сохранилась у односельчан о своем земляке. В 1921 году Никитин был организатором столовых для голодающих. Позднее создал первую в районе избу-читальню. Особенно любил он детей. Собирая ребятишек, Александр Феофилактович рассказывал им много увлекательного, учил фотографировать, читал книги. Делу культурного подъема народа он остался верен до самой своей смерти в 1939-м.

Он дожил до того времени, когда в его селе не осталось неграмотных, когда среди его земляков, как и во всем чувашском народе, получили самое широкое распространение выдающиеся произведения русской и мировой литературы - в том числе до конца дней любимого им Льва Николаевича Толстого.

Книги