1

Из архива Л.Толстого.
Страница черновика письма к А.Х.Шильцову

"Вчера Лев Николаевич писал письмо одному крестьянину в ответ на его вопрос о том, скоро ли земля станет свободной. Лев Николаевич начал излагать ему проект освобождения земли Генри Джорджа, но, по его словам, запутался в нем.

- Это сложнее, чем я думал, - сказал он мне".

Так записал в своем дневнике Н.Н. Гусев - секретарь Льва Николаевича Толстого.

Дневниковая запись сделана 28-го мая 1908 года*40.

- Я начал писать одному крестьянину о Генри Джордже, и меня совсем это смутило, - заявил Толстой днем позже в беседе о своими единомышленниками*41.

Несколько дней находился он под непосредственным впечатлением от вопроса, заданного неизвестным крестьянином, раздумывал над ним.

Какое же письмо так взбудоражило знаменитого писателя? О чем спрашивал крестьянин? Кто он?

В юбилейной издании произведений Льва Толстого переписка последних лет занимает несколько томов. Здесь соседствуют письма к родным и знакомым, к друзьям и противникам. Люди различных социальных слоев, национальностей, возрастов, политические деятели и крестьяне, художники и рабочие не только России, но и Америки, Китая, Японии, многих и многих стран обращались к нему по самым разнообразным вопросам. День за днем шли из Ясной Поляны ответы корреспондентам: короткие и обстоятельные, спокойные и взволнованные.

Особенно интересны письмо о других проблемах современности.

Среди них то, о котором упоминается в дневнике Н.Н. Гусева.

Раскройте 78-й том. Над письмом N 155, датированным 30 мая 1908 года, указан адресат - А. Шильцов*42.

"Получил ваше хорошее письмо. Все, что вы пишете, мне было очень приятно, и, как ни совестно сказать, от всей души завидую вам..." Завидует Толстой, по его словам, возможности "жить не в богатстве, а в тех самых труде и бедности, в которых вы жили и живете".

Последующие страницы - о земле, земельной собственности, причинах бедственного положения крестьян и рабочих, путях избавления от нищеты.

Эти пути - по Толстому - в осуществлении проекта о равном обложении всех земельных налогом.

Автором такого проекта является американский экономист Генри Джорж (1839-1897). В своих научно-публицистических работах ("Прогресс и бедность", "Великая общественная реформа", "Что такое единый налог и почему мы его добиваемся?") он исходил из убеждения, что единственной причиной разделения людей на богатых и бедных является изъятие земли у народных масс. А коль так, доказывал Г. Джордж, для прекращения процесса обнищания народа, для искоренения всех главных язв и пороков общества нужны либо национализация земли буржуазным государством, либо высокий государственный налог на частную земельную собственность.

Об этой теории писал, как об абсолютно утопической, Карл Маркс. Утверждения о том, что с превращением земельной ренты в государственный налог все беды капиталистического производства должны исчезнуть сами собой, заявлял Маркс по поводу идей Джорджа, есть не что иное, как "скрытая под маской социализма попытка спасти господство капиталистов и фактически укрепить его на еще более широком, чем теперь, базисе". (Сочинения. Т.35. - С.164).

Однако учение Генри Джорджа содержало в себе такое, что было близко иллюзиям крестьянской массы и особенно мелкого крестьянина, вконец измученного помещичьей кабалой. Масса эта, жаждавшая избавления от нищеты и разорения, не могла не прислушаться к проектам "справедливого землепользования", не заинтересоваться ими. Тем более, что эти проекты поддержал и пропагандировал Лев Толстой.

Искренне сочувствуя горестям крестьянских масс, писатель в "едином налоге" видел чуть ли не избавление от бед и зол. Ввести такой налог, повторял он, значит сделать невыгодным для помещиков владение тысячами десятин земли и заставить их добровольно отказаться от огромных латифундий.

Путь революции Толстой отвергал. Да и зачем, получив землю, спрашивал он, станет народ прибегать к революционному насилию?

Мы далее вернемся к письму, которое написал Толстой Шильцову, - письму большому, публицистически страстному, - и будем рассуждать о нем подробнее. Но как уж тут, сразу не обратить внимание на сомнения писателя? Нет, он не считает свои доводы достаточно полными и убедительными. Чувствуя в корреспонденте человека критического ума, Толстой подбирает для него книги Генри Джорджа, вышедшие в русском переводе, и просит ответить, понятно ли то, что в них изложено. Толстого явно интересует отношение Шильцова к вопросу, который так мучает его самого. Чего ждет писатель? Того, что этот человек развеет его сомнения? Новых доказательств в пользу "единого налога"? Скорее всего - именно этого. Слишком много душевных сил отдано ради его пропаганды и учреждения... С надеждой, с покровительственной нежностью мудреца, обращающегося к сметливому ученику, кладет писатель на бумагу заключительные слова письма: "полюбивший вас дед Лев Толстой".

Но прельстил ли крестьянина проект Генри Джорджа? Дошли ли до него разъяснения Толстого? Принял их или отверг? Как узнать об этом?

Быть может, внесут ясность следующие страницы того же тома?

Письма за июнь, за июль, за август... 10-е августа!.. Снова - А. Шильцову (78, 196-197).

Значит, переписка не оборвалась.

Но что это?

Письмо Толстого начинается уже совсем по-иному. "Последнее письмо ваше, милый внук, оставило не меня очень тяжелое впечатление, в особенности после того приятного впечатления, которое произвело первое", - пишет он в самых первых строках.

Чем вызвано "тяжелое впечатление"?

Оказывается, Генри Джорджа, а вместе с ним и Толстого, крестьянин "не понял". "Вы пишете, например, - отвечает ему Толстой, - что по Генри Джорджу земля должна принадлежать трудящимся... Он никогда не говорил ничего подобного..."

Толстого ужасает высказанная крестьянином мысль о том, что "придет время, когда мозолистые руки насильственным путем уничтожат людей с мягкими и белыми руками". Именно так звучит она в изложении писателя. Это вызывает с его стороны гневную отповедь: "Освободиться... от насилий белых рук можно только одним средством... Средство это в том, чтобы жить доброй, христианской в настоящем смысле слова жизнью и потому ни в каком случае не принимать участия в насилии других людей и не поддерживать его".

Письмо заканчивается холодно: "Пожалуйста, не сетуйте на меня и подумайте, и я уверен, что вы согласитесь со мной".

На самом деле он в этом уже не уверен. Книг адресату Толстой больше не посылает, высказать свои мысли не просит.

Других писем к Шильцову ни в 78-м, ни в последующих томах обнаружить не удалось.

2

"Других писем нет", - подтвердили в Государственном музее Л.Н. Толстого, где хранится богатейший архив писателя. Вот и картотека его корреспондентом сообщает только о двух. Самому Шильцову в ней отдано три строки - ни дат жизни, ни характеристики его деятельности до и после переписки, ни сколько-нибудь точного адреса. Не больше того, что сказано в комментариях: крестьянин Оренбургской губернии - и все.

Но оказалось, что архив сберег подлинники шильцовских писем.

Время почти не обесцветило чернильные строки; только в отдельных местах, чаще на сгибах, попадаются неразборчивые слова.

В первом письме "мужик", живущий "на далекой окраине", как рекомендует себя Шильцов, выражает радость по поводу того, что "люди добрые хотят чествовать... восьмидесятилетнее существование" Льва Толстого. "Не имея возможности лично перед вами, пред вашим светлым Умом наклонить свою кудлатую голову и сделать вам свой чистосердечный привет, то и ограничился послать вам его на этом грубом клочке бумажки", - пишет он далее.

Текст письма никогда полностью не публиковался (сослаться можно только на маленькие отрывки в комментариях). Помня, что по этой причине у читателя нет пока возможности к нему обратиться, приведу его здесь полностью, исправляя лишь орфографию. Лучше всяких пространных описаний вводит это письмо нас в жизнь человека, его духовный мир.

Итак, передав "чистосердечный привет", Шильцов продолжает:

"Примите его, примите, дорогой дедушка, вам его шлет счастливый крестьянин. Быть может и вы не поверите, дорогой дедушка, что я счастлив, как не верят мне некоторые мои знакомые, но я подтверждаю:

Пусть я бедняк с голодным ртом,
Зато я на поле с трудом
Под солнцем день деньской потею
С любовью кроткой выношу
И жизни лучшей не прошу.
В деревне все мы - скот и люди -
О землю надрываем груди,
И нам всегда такой удел:
Упал - так песенку пропел.

Я все свое счастье вижу в труде и в любви ко всему окружающему и потому всегда бываю доволен, когда тружусь.

Мне говорят, что я не могу быть счастливым, потому что не имею большого, а на мой взгляд, большое должно вредить счастью.

Прежде у меня не было ничего, и когда я вздумал по любви жениться, то не было денег восьми рублей отдать попу за венчанье. Благодаря этому чуть было не расстроился брак, и я, как угорелый, бегал за 120 верст в город к своим знакомым попросить эту сумму денег. Мне там дали, но с недостачей и опять пришлось ходить отыскивать, все мои ноги были в мозолях, и вот тогда-то действительно я был несчастливый. Но теперь, всего лишь через 12 лет моего упорного труда, на берегу реки Ик пред высоким лесом стоит маленькая, но теплая избушка, внутри ее сидит-прядет причитая хозяйка моя, по любви взятая жена, вокруг шалят, пляшут и играют четверо маленьких детей... Тут же с ними вместе толкаются один теленок, один поросенок, три ягненка и четыре котенка с матерью.

Так тесно все это в куче, но какая связь, какая между этой теснотой любовь! Все это - вместе - самая близкая родня, и когда вырастут большими мои дети, наверное, и тогда будет родня эта же самая. Я глава всему этому, все это моя сила, мой оплот. Сижу и думаю: боже, какое счастье. Меж тем, волнуюсь - скоро весна, я сяду в лодку и помчусь по бурливой воде добывать себе на ужин свежей рыбы. Ароматный запах душистых деревьев оденет меня во весь рост, и хоры пернатых поднимут все мои замороженные холодной зимой чувства. И в душе будет так приятно-приятно, что из трех сделанных собственными руками рамочных ульев вылетят тысячи пчелок и, рассыпаясь по лугам, целуя каждый первенький цветочек, понесут громадную сладкую влагу себе и мне с моим семейством.

И вот с такими чувствами меня называют несчастным, что мне очень обидно. Понятно, всегда никак нельзя быть счастливым, потому что случается, когда нету муки и есть нечего, то как-то сделается грустно. Но это бывает недолго. Как добьешься, так и опять пройдет.

К моему счастью только не достает двух предметов: первое - я не имею своей собственной, одной или двух десятин, земли, где бы я развел себе садик и стал бы ухаживать за яблоньками, и второе - люблю много мечтать и думать, но чувства свои передать людям не умею, потому что все люди любят искусное да умелое. Пробовал было писать стихи, но оно как-то выглядит неуклюже. Такие и теперь кое-когда пишу в тетрадку.

Мне бы хотелось узнать, дорогой дедушка, какого вы мнения о нашей кормилице земле, когда она будет не в частной собственности, скоро или нет, и когда народ будет ею пользоваться на одинаковых правах.

С открытием Манифеста от 17-го октября я, как человек, тоже сунулся было заговорить правду и выяснил, посредством одной газеты, что земля как наша мать, ей владеть не может никто или должны пользоваться все на одинаковых правах, и меня взяли да в тюрьму и засадили. Шесть месяцев трубил да восемь суток держал голодовку, требовал, чтобы назначили суд. Ну, кое-как отпустили, а то прямо хотелось помереть.

Тюрьма мне почти не повредила, только немного подорвала скудное хозяйство. И то я там от с.р. и от с.д. кое-чего много понял, как, с какой подлостью из бедного народа эти все наши начальники пьют остатки крови.

Испытывая всегда на своих плечах нужду, мне до тюрьмы хотелось побывать в тюрьме, и вот мое желание исполнилось.

Ох, как много я вам, дорогой дедушка, написал, но мне сказывали, вы такой добрый. Ну, наверное, простите мне, мужику, мы ведь коротко-то не умеем высказывать. Я сейчас пишу, и вы только здесь около меня в одной рубашке, подпоясаны шнурочком, сидите и слушаете, что я вам говорю, и такой веселый, веселый - и все прощаете.

Недавно мне попали ваши книги "Как читать Евангелие" и "Критика догматического богословия". Не могу только как-то усвоить все. Пока читаю - так хорошо, а растолковать и крепко уяснить себе как-то не смогу. И очень бы хотелось (сказать) спасибо вам, что вы с таким терпением изобличили всю неправду.

Я долго думал, в знак моей к вам признательности чего бы послать вам и не мог ничего найти лучшим, как послать вам свой листок, написанный в тюрьме, и весьма хочется знать, дойдет ли все мое письмо до вас. Если не трудно, то прошу вас сообщите мне ваше мнение относительно земли, а уж если трудно, то бросьте все это негодное письмо, и я на всю жизнь с глубоким почтением остаюсь вечно внук - бедный, но счастливый крестьянин".

Таким было первое письмо Шильцова. Много дает оно для характеристики того, кто его написал, и в то же время для объяснения настроения Толстого, так глубоко им заинтересовавшегося.

Отправленное 20 апреля 1908 года, письмо крестьянина не затерялось, было прочитано и перечитано, стало предметом долгих, мучительных размышлений*43.

3

Из архива Л.Толстого.
Страница черновика письма к А.Х.Шильцову

Писателю была по душе неподдельно выраженная Шильцовым любовь к природе и крестьянскому труду. Это и есть, по Толстому, то самое "увеличение в себе главного божественного свойства - любви" (77, 15), о необходимости которого твердил он непрестанно. Со страниц письма перед ним вставал человек, который, как показалось сразу, не только разделяет его убеждения, но и живет по ним, в полном, органическом слиянии с природой, и потому счастлив, несмотря на жизненные невзгоды. Близкими его собственным показались думы крестьянина о земле, о пользовании ею.

Толстому и прежде приходилось отвечать на вопросы о земельной собственности. Делал он это вполне уверенно. Но на этот раз острая писательская интуиция, особое внутреннее чутье подсказывали: такого человека убедить нелегко, не всякий ответ возьмет он на веру.

Примет ли Шильцов теорию Генри Джорджа?

И Толстой старается посмотреть на нее глазами не простого мужика, но побывавшего за свои убеждения в тюрьме, перенесшего там восьмидневную голодовку. Судя по письму, те "крамольные" взгляды, за которые крестьянин оказался в тюрьме, не претерпели существенных изменений. Толстой берется за ответ и снова его откладывает, мысленно продолжая дискутировать и с корреспондентом, и с самим собой.

В Государственном музее Л.Н. Толстого хранятся четыре черновика ответа на первое письмо Шильцова. Ответ писался на протяжении 26-30 мая. И все эти дни писатель не переставал думать над проектом Генри Джорджа, старался вновь и вновь утвердиться в его значении для справедливого решения земельного вопроса.

Опять обратимся к записям тех дней.

" - Я только в одном убедился, - сказал Лев Николаевич, - что я по крайней мере, в этом вопросе не компетентен. А мне-то это особенно дорого и важно - представлялся вопрос земельный всегда, потому что особенно возмутительно смотреть на эти парки, цветы, рядом с отсутствием клочка земли для того, чтобы посадить картошку... И это лишение человека естественного, прирожденного ему - не скажу права, а свойства такого же, как свойство - я не знаю - птицы летать и вить гнезда на деревьях, чтобы пользоваться той землей, на которой он родился... Земельный вопрос мне всегда представлялся корнем всего социального вопроса..."

И дальше:

"... - Главные, основные положения, - сказал Лев Николаевич, - совершенно верны и неопровержимы, но, видите ли, решение Джорджа - для его решения необходимо допущение государства с его насилием, с его законами, которые приводятся в действие насилием. Вот в чем и трудность"*44.

Но эти сомнения Толстой в своем ответе не высказывал. Вернемся, однако, к его письму, о котором речь шла в самом начале.

Толстой выступал в нем активным защитником права крестьян на землю, пропагандистом идей ее национализации, непримиримым критики аграрной политики самодержавия.

"Вопрос ваш о земле с давнего времени занимал меня и продолжает занимать теперь", - пишет он и выражает удивление, "как люди не видят всего греха земельной собственности".

Писатель проводит параллель между политикой правительства в пятидесятых годах прошлого столетия и той, которая осуществлялась после революции 1905 года (имеется в виду "столыпинская реформа"). Как тогда принимались меры не для уничтожения крепостного права, а для его сохранения и укрепления, так и ныне хозяева жизни, власть предержащие, были меньше всего озабочены освобождением масс от земельного ига.

"Вопрос этот, - заявляет Толстой своему корреспонденту, - в наше время стоит совершенно на той же веточке, на которой в моей молодости, 50 лет назад, стоял вопрос об освобождении людей от крепостного рабства. Люди освободили крепостных, но рабы остались рабами. Прежние рабы были рабами определенных господ, теперешние же рабы - рабы всех тех, кто владеет землей как собственностью. Пока будет земельная собственность, будет и рабство людей".

В своем письме Шильцов вспоминал беседы с "с.д." и "с.р." во время пребывания в тюрьме. Беседы, как было видно по письму крестьянина, бесследными не остались. Вот почему Толстой счел себя обязанным вступить и в полемику с "социалистами".

"Социалисты всех партий проповедуют освобождение пролетариата, т.е. людей, не имеющих орудий производства и потому средств кормиться своими трудами, от власти капитала, т.е. от власти богатых людей, могущих по своей воле давать или не давать им эти средства. То же, что появились люди, не имеющие возможности кормиться своими трудами, произошло от того, что большинство людей было лишено естественного и свойственного всем людям права пользоваться землею, на которой они жили, и исключительное право это, называемое правом земельной собственности, дано было только некоторым людям".

Отсюда, делает вывод Толстой, уничтожение "бедственного положения и рабства" рабочих также придет лишь "посредством уничтожения земельной собственности".

Идеология патриархальщины приводит писателя к выводу, что "основная причина бедственного положения рабочих людей есть нарушение естественного и законного права всех людей жить и кормиться на той земле, на которой они рождаются" - выводу, смазывающему коренные противоречия капиталистического строя, суть и значение классовой борьбы.

Но Толстому этот вывод нужен для того, чтобы подвести к другому, особенно близкому: "... земля не может быть предметом собственности и право на пользование ею должно быть равное для всех людей".

Пути к этому ему видятся в осуществлении проекта Генри Джорджа о "едином налоге". Он пишет Шильцову: "Для того же, чтобы это право было равное для всех людей, надо, чтобы те люди, которые пользуются землей, платили бы всему обществу людей за те земли, которыми они пользуются, то, чего эти деньги по вольному найму стоят. Деньги же эти должны заменять все те подати и прямые и косвенные, которые собираются со всех людей".

Выступая пропагандистом учения американского экономиста, перенося его на русскую почву, писатель чувствует несовершенства этой теории, но никак не абсолютную ее утопичность.

Толстой, как убедимся мы при анализе черновиков, тщательно отрабатывает текст своего письма оренбургскому крестьянину. Четыре его редакции свидетельствуют о не угасавшем желании с возможной убедительностью ответить на вопрос представителя тех самых обездоленных крестьянских масс, идеологом которых он выступал.

Уже отправив письмо, думать о поставленном перед ним вопросе Толстой не перестает.

- Мне эти дни невыносимо тяжело, - говорит он своему другу А.Б. Гольденвейзеру 18 июня. - ... Я просто не могу больше жить так. Эта прислуга, роскошь, богатство, а там - бедность, грязь. Мне мучительно, невыносимо стыдно. Я никогда с такой силой не чувствовал этого, как теперь. Просто не могу больше так жить..."*44.

Многие крестьянские письма - и среди них письмо А. Шильцова - утверждали Толстого в его сомнениях.

4

Из архива Л.Толстого. Письмо А.Х.Шильцова в Ясную Поляну

Шильцов не торопится с ответом. Он пишет его не раньше, чем оказываются прочитанными присланные книги, продуманными все мысли, изложенные писателем. И отвечает не угоднически, а так, как подсказывают ему совесть и разум.

Вот это письмо, вызвавшее отповедь со стороны Толстого. Привожу его полностью.

"Дорогой дедушка Лев Николаевич!

Большое вам спасибо. Прочел все присланные мне вами книги. Только прочел не так, как хотел их прочесть, - в тени кустов, оторвавшись от косы, в минуты отдыха. Любимый труд мне этого не позволил.

Когда я вышел косить, взял одну маленькую книжечку и, пройдя несколько рядов, сел отдохнуть и принялся было за чтение. Но звуки посторонних кос трудящегося со мною вместе народа оторвали мои мысли, я бросил книжечку и стал присматриваться вокруг себя.

В траве вокруг меня разные бабочки, жучки и козявки поспешно копошатся, а между тем каждая из них трудится, трудится. я поднял голову и вижу - далеко и близко, в синих и белых рубахах мелькают мужчины и женщины. И все, как и вся тварь, поспешно трудятся, трудятся. Потом вспомнил слова Некрасова - в полном разгаре страда деревенская, и великое чувство наполнило через край мою душу. Я поднял к небу глаза, полные слез. Боже мой, боже, дай мне уразуметь в этой развернутой передо мной книге всей жизни хоть одну премудрую таинственную строку, хоть одно слово, к чему этот труд, эта страда, к чему эти все движимые существа. "Для жизни, - шепчет мне внутренний голос, - время и труд дают жизнь". Я взял косу и поднажал. Зеленая сочная трава, прелестные цветы мертвыми повалились в ряды. Значит для поддержания одной жизни нужно уничтожить другую, одно помирает, другое растет и живет ею. Кому это все нужно? Понятно, тому, кто создал все и всему назначил свой предел. Кто же мы, люди? Мы - жалкие пришельцы и маленькие-маленькие существа, посланные сюда, на землю, для того, чтобы жить и потом помереть - так же помереть, как помирает все. К улучшению своей жизни, т.е. всей жизни человечества, мы должны заботиться сами, потому что нам даден ум, дадена сила, дадено все-все, чем мы и можем распоряжаться.

Генри Джордж предлагает - для улучшения человеческой жизни отобрать из частной собственности всю землю и дать ее трудящимся на ней. С этим я вполне согласен, потому что это для существования необходимо. Что ж касается налога с земли, я не соглашаюсь только потому, что нам, жалким пришельцам, нельзя никак оценить правильно неоцененные сокровища. Ведь создана не земля для нас, а мы для земли, потому можем ли мы с саженью в руках оценить то, что не в нашем распоряжении, не в нашей власти. Мы можем оценить, что дадено нам: свою силу, свой ум, свое понимание. Это в полном нашем распоряжении, и мы всему этому можем дать полную цену. Зачем же нам стараться делать трудновозможное, когда нам является возможность сделать легковозможное?

Все это, дорогой дедушка, может быть представится вам метафизическим бредом, но, простите, я почему-то и не знаю, быть может потому, что не вполне уразумел Генри Джорджа, не мог и не могу иначе думать.

С другой стороны я думал и так. Земля, наша мать, всегда для жизни нам дает материалы в сырцовом виде, и людям, добывающим этот материал, всегда приходится трудно. Зачем же они одни только будут платить, а те люди, которые перерабатывают этот материал, не будут на общее благо платить ничего? Кроме того, как я понял, землю пока нужно оставить в руках землевладельцев и ждать, когда они сами откажутся. На мой взгляд, этого никогда не может быть. Паразиты и тогда сумеют остаться паразитами, они преспокойно заставят всех крестьян пахать и сеять исключительно себе, и крестьяне за неимением своей земли действительно пойдут и будут работать. Они скажут, что всю землю будем обрабатывать сами за дешевую цену, наймут работников и будут продавать весь добытый материал.

И вот на основании, по этим моим соображениям я и думаю, что для того, чтобы люди жили лучше, нужно установить подоходный налог, что в полном нашем распоряжении, в полной нашей власти. Если я со своим семейством заработаю 300 р., то я охотно отдам 3 р., если мало этого будет, тогда можно удвоить и мне будет весьма лестно перед моими братьями, потому что я хорошо знаю, что я плачу на общее благо.

Теперь у нас и везде есть много таких людей, которые навешивают на грудь светленьких детских игрушек и называют себя большими людьми, а посмотреть в его изнеженные руки - в его ладонях нет ни одного ордена, тогда как у каждого истового работника эти ордена, т.е. мозоли, никогда не сходят.

Да, дорогой Лев Николаевич, только все и делается мозолистой рукой. Мозолистая рука питает всех, и, наверное, скоро эта же мозолистая рука сдвинет и устранит всю неправду. Все крестьяне уже давно чувствуют, что творится что-то неладное, и все это чувство с каждым годом, и особенно неурожайным, разрастается больше и больше, а потом сразу обрушится вся эта стихийная сила на головы злодеев и тогда... Ужасно-ужасно жаль, что до этого доводят большие люди.

Простите меня, я написал неумело и нескладно, потому что тороплюсь убирать хлеба. Быть может, потом явятся и еще мысли, но я не стану вам больше надоедать. Если мне позволит моя сила, то я когда-нибудь побываю в Ясной Поляне и посмотрю своими глазами, где живет дорогой человек. Если вы переселитесь в другой мир и не дождетесь меня, то этот бедный, но счастливый крестьянин придет поклониться вашему праху и уронить несколько слезинок на вашей могиле.

Простите, остаюсь известный нам по неумелому письму счастливый, но бедный крестьянин

Александр Шильцов
Июль, 28-е, 1908 года"*45.

В этом письме Шильцов не только ставит вопрос, как было в первом. Он уже узнал мнение Толстого, познакомился с литературой, присланной ему, и теперь считает себя вправе высказать свое, не раз передуманное, глубоко выстраданное. Авторитет писателя для него высок, но этот человек - за спор на равных и на откровенность отвечает откровенностью.

От "запева" (как иначе назовешь поэтическую картинку крестьянской работы, нарисованную в начале письма?) Шильцов вполне естественно переходит к важнейшим общественным вопросам. Собственно, картина эта и нужна ему для того, чтобы подойти самому и подвести собеседника к мысли о естественности лозунга: земля - для тех, кто на ней работает.

Не верит и не может он верить землевладельцам, их совести. Как ездили, так и будут ездить они на крестьянских шеях.

Этот человек сам из тех, кто носит ордена не на груди, а на ладонях - ордена-мозоли. "Все делается мозолистой рукой!" - восклицает автор письма, и сколько твердой уверенности в силе народа, сколько неприязни к поработителям слышится в его словах: "Мозолистая рука питает всех, и, наверно, скоро эта же мозолистая рука сдвинет и устранит всю неправду.., обрушится... на головы злодеев"!

Именно эти места произвели на Толстого "очень тяжелое впечатление" и вызвали в нем разочарование "милым внуком". Первое письмо Шильцова характеризовало его по-другому. Оно потому и понравилось писателю, что было выдержано в "толстовском духе". Теперь сложившееся представление об оренбургском корреспонденте развеивалось. Правда, и здесь он высказывает мысли, близкие Толстому, вроде такой: "... создана не земля для нас, а мы для земли", но суть второго письма составляет не это, а явно бунтарское утверждение силы мозолистых рук.

Свое разочарование Толстой выражает уже в самом начале ответа от 10 августа: "Из последнего письма вашего я заключил, что вы страдаете очень обычным недостатком людей нашего времени: большим самомнением и легкомыслием".

Слова "легкомыслие", "легкомысленность" и другие, производные, в письме Толстого повторяются не раз. "Легкомысленен" вывод Шильцова о том, что "по Генри Джорджу земля должна принадлежать трудящимся" - он "говорил то, что земля не может принадлежать никому, как частная собственность". "Легкомысленно", что "нельзя почему-то ценить землю". "Легкомысленными" считает писатель соображения Шильцова о подоходном налоге. Влиянием "легкомысленного и неосновательного" учения "социал-революционеров" объясняет, наконец, высказывание о всесилии "мозолистых рук".

"Это справедливо, - продолжает Толстой, - но только тогда, когда мозолистые руки или, скорее, головы людей с мозолистыми руками руководствуются какими-либо нравственными основами, а не одним из самых ужасных чувств: завистью. Только под влиянием этого чувства вы могли написать о том, что придет время, когда мозолистые руки насильственным путем уничтожат людей с мягкими и белыми руками. При таком взгляде люди с мозолистыми руками не скажу, что хуже, но, наверное, не лучше тех кого они хотят уничтожить. Они хотят быть тем самым, что им так наболело и отчего они страдают, превратно думая, что можно страданиями других людей освободиться от своих страданий".

И Толстой, который еще в первом письме к Шильцову выступал с сильным, гневным, пусть не до конца последовательным, протестом против рабства, с обличением помещичьего строя, повторяет свой призыв к борьбе, но без насилия, к протесту, но без революций - иными словами, к непротивлению злу насилием.

В начале приведенного здесь второго и последнего письма Толстого к Шильцову стоит дата: 10 августа. Писатель отвечает без промедления, он не может не выразить своего недовольства по поводу обманувших его ожидание мыслей крестьянина, удержаться от своей отповеди.

Может быть, раздраженный тон письма вызван еще и тем, что в эти дни Лев Николаевич был болен. В "Летописи жизни и творчества Л.Н. Толстого" против дат 8-9 августа Н.Н. Гусев отмечает: "Ухудшение состояния здоровья - повышенная температура. Т. не встает с постели"*46, а против даты 11 августа, то есть дня, следующего за отсылкой письма Шильцову, сообщает: "В ожидании смерти Т. диктует пожелание о том, чтобы его наследники отдали в общую собственности все его литературные произведения и чтобы похоронили его без всяких церковных обрядов, в деревянном гробу, в лесу "Заказ", "против оврага, на месте зеленой палочки"*47.

... Лишь на немногие письма отвечает Толстой в эти дни. И среди них - письмо в Оренбургскую губернию.

5

Это было последнее письмо из Ясной Поляны на далекий хутор степного Оренбуржья. "Полюбивший дед" охладел к "милому внуку". Их взгляды в главном разошлись.

Шильцов, пожалуй, ответа на свое второе письмо не ждал - вспомните, оно заканчивается без всяких вопросов, без просьб о разъяснении непонятного. Но, получив ответ, крестьянин не мог не написать снова.

Что же он написал? Как воспринял отповедь Толстого?

Ответ на это дает третье из писем Шильцова, хранящихся в Государственном музее Л.Н. Толстого.

Шильцову больно читать выговор почитаемого им человека, но он тверд в своих убеждениях и не намерен идти на попятную.

Заключительное письмо крестьянина исполнено чувства внутреннего достоинства труженика - творца всех материальных благ.

"Дорогой дедушка Лев Николаевич!

Прочел Ваше второе письмо, прочел и поплакал, как ребенок. Мне стало очень грустно потому, что я так неумело описал вам свою мысль, которая произвела на вас тяжелое впечатление. Я никому не желаю что-нибудь нежелательное, а потому не мог пожелать и вам, а я только откровенно вам выяснил свою мысль - быть может, пустую, пошлую, но, простите меня, я ее думал один несколько лет.

Когда я занялся этой мыслью, с чего можно бы правильней брать налог, то здесь и понятия не было о революционерах. Я думал просто, что земля наша мать и все богатства есть сок земли, добытый мозолистой рукою, а потому мне и кажется - кто захочет от земли взять один рубль, то почему ему не заплатить 1 к., а кто возьмет 100 р., тому ничего не значит заплатить 1 р. на общее благо. Генри Джорджа я совершенно не мог усвоить, потому что если весь налог в земли, то как же будут тогда платить все промышленники и ремесленный народ, которые также живут на земле, пользуются большой доходностью. Я книжки перечитал снова и опять не усвоил из них этого.

Вы мне пишете, дорогой дедушка, что люди все должны жить христианской жизнью. Это, несомненно, всем нужно, но как же люди будут жить, когда перед их глазами все честное, справедливое стоптано ногами и властвует одна ложь? Вот когда у меня вырастут два мальчика, действительно, я их не дам в солдаты. Пусть берут силой и меня ведут на виселицу. Я хорошо знаю, что я не помру и буду жить будущей неведомой жизнью, а помрут убийцы. Но ведь все люди так сделать не могут, потому что они по рукам и ногами связаны земной жизнью. Одна минута жизни перед праведной смертью стоит дороже всей вечности. Но люди не могу понять этого, они кинутся сторгнуть власть, потому что хорошая нравственность померла, а выросло одно зло. И я никогда не мог думать, чтобы от этого было лучше, и я вам писал только потому, что мне очень жаль мою родину и жаль всех людей. Не знаю, как можно разубедить человека, который живет с кучею детей на усадьбе помещика, платит в казну, платит мирские и сельские и вдруг по одному только капризу помещика является становой, ломают избу и дути голодные в ужасе бегут к соседу.

Вы спросите меня, кто ломает. Ломают стражники, такие же мужики, которые потеряли всякую надежду иным путем добыть для своих детей кусок насущного хлеба нанялись в стражники, нанялись только затем, чтобы их дети не померли с голоду.

Еще я вам писал, что я согласен с Генри Джорджем в том, что земля должна принадлежать трудящимся, и что я подтверждаю, потому что все эти места более всего усвоил. Действительно, она должна принадлежать тем, кто на ней работает, но принадлежать не как частная собственность, а просто, чтобы каждый труженик или желающий на ней трудиться мог подойти к ней и работать свободно, сколько он пожелает и где пожелает. Ведь люди, которые говорят: мы не умеем работать, они напрасно родятся, напрасно и живут. Каждый человек своими руками должен найти себе кусок хлеба.

Вы мне пишете, дорогой мой дедушка, что я смышлен, легкомыслен. Вам спасибо, я все в себе признаю. Но если это все плохо для моей жизни, то где я могу найти лучше?

На ваш взгляд, быть может, я представляюсь и несчастным, но я этого не замечаю. Не замечаю потому, что все раскрытое предо мною самим богом люблю, люблю и только грущу, когда читаю про смертные казни...

Простите меня. С почтением
ваш внук Александр Шильцов.

Сентябрь, 12, 1908 года"*48.

Вот и последние строки переписки, последняя точка.

От письма к письму Шильцов становится все ближе нам, все понятнее. Заканчивая чтение листков, написанных его рукой, видишь перед собой человека, еще во многом не разобравшегося, политически не созревшего, на ради освобождения народа способного не жалеть своей жизни, правдоискателя-бунтаря, мучительно нащупывающего верную дорогу.

Нашел ли Шильцов эту дорогу?

Как сложилась его жизнь?

Кто он вообще?

Книги