Иван Александрович - отменный собеседник. Он увлекается разговором и в то же время знает цену слову. У него завидная память. Любознательность, пытливый ум, способность схватывать и всю жизнь помнить главное - это, наверное, одна из черт Шильцовых.

(Уместно сказать - ясность лучше внести сразу - Шильцовы превратились в Шильцевых еще при отце. Видно какой-то писарь в канцелярии случайно заменил букву, а Александр Харитонович не счел нужным затевать хлопоты: Шильцев так Шильцев. С того и пошло. Но здесь мы будем именовать их так, как в "родословной", как в письме Толстому и других, найденных позднее, документах, а именно - Шильцовы).

Отец и сын внешне очень похожи. Так же, как Александр Харитонович на старой фотографии, сын его высок ростом, широк в плечах, худощав; те же глубокие складки на щеках у сомкнутых губ и между бровями, над переносицей.

- Да, сходство признавали все, - подтверждает он.

Переписка отца с Львом Николаевичем Толстым вызвала у него самый живой интерес. Об этой переписке Иван Александрович прежде не знал. В 1908-м был он слишком мал, ну а потом разговора как-то не возникало, хотя о литературе беседовать им доводилось, и не раз. Помнится, особенно любил отец Некрасова и Толстого. Но... никаких упоминаний о том, что они с Толстым были знакомы, вели спор - хотя и заочно...

Ну, а теперь о нем - Александре Харитоновиче, его жизни. Что рассказывал о детстве своем, о юных годах? Каким запомнился? Для начала - хотя бы основные вехи.

... Деда своего, Давыда Васильевича, Александр Шильцов не помнил - тот умер, когда внуку исполнилось только полтора года. Жалел он потом, и крепко жалел, что не довелось услышать дедовы рассказы о солдатской двадцатипятилетней службе, о его походах.

Бабушка Пелагея на вопросы об этом отвечала неохотно, со вздохами. "Горе-горькое служба та", - повторяла она.

Бабку Александр любил и уважал. В прошлом крепостная, она служила на барском дворе, украдкой, вместе с "барышнями", обучилась грамоте и прочитала много интересных книг, о которых рассказывала с увлечением.

Она, бабушка, обучила грамоте и сына своего, Харитона, и внука - Александра. Позднее Александру довелось учиться в церковно-приходской. А уже в одиннадцать-двенадцать стал он заправским работником.

Отец был безземельным, все богатство семьи составляла единственная кобыленка, и голод часто посещал землянку на берегу Ика. В землянке постоянно плакали малыши; они умирали, не научившись говорить. От горькой жизни, от вечной безысходной нужды Харитон Давыдович начал запивать. Лиха пришлось хлебнуть еще больше. К Александру постепенно переходили заботы об отце и матери, братьях и сестрах. Получивший по наследству только безземелье, он научился писать за односельчан прошения, чинить обувь, столярничать.

Нужда не оставляла ветхой избенки. На эту нужду пришла и Анисья Никонова. Чтобы обвенчаться, им, давно любившим друг друга, довелось перенести немало горьких дней. Александр Харитонович рассказывал, как бегал в Оренбург за восемью рублями - твердой "таксой" местного священника; только там и сумел раздобыть нужную сумму. Если беготню в поисках денег счесть за "свадебное путешествие", то "медовый месяц" прошел в батрацкой работе.

Земля... Почему у одних необозримые просторы, а у других нет и клочка? По какому праву владеют землей те, которые никогда в своей жизни не ходили за плугом, а крестьяне-труженики вынуждены мучиться, голодать и умирать от безземелья? Отчего господь бог и батюшка-царь мирятся с этим? Такие мысли посещали Шильцова все чаще. Но где было найти ответы на вопросы, которые будоражили душу?

Александр и молодая жена Анисья были одинаково охочи до работы. Возьмутся жать серпами - так не разгибая спины, до седьмого пота. Выйдет он с косой - только ветер в ушах. Что ульи мастерить, что рыбу ловить, что охотиться - любое дело спорилось.

Все туже стягивая ремень, мечтал Шильцов о своем домике, о своей земле.

Маленькая избушка перед лесом и речкой была построена собственными руками. Но прежде, чем она появилась, прошло больше десяти лет. Неужто еще десять лет ждать, пока по грошам соберет на покупку десятины-другой?

Тогда-то, наверное, и стал Александр Харитонович искать ответы в книгах.

Читать он любил с юных лет. Читал много, жадно - все, что попадалось под руку. Сейчас такое чтение уже не удовлетворяло. Прочтя однажды несколько стихотворений Некрасова, Шильцов добрался до знаменитой поэмы "Кому на Руси жить хорошо". Первые же прочитанные страницы Льва Толстого сделали его почитателем могучего таланта писателя-правдолюбца. Во весь голос говорил он о том, что было для крестьянина самым сокровенным. Смелая критика произвола власть имущих, неподдельное сочувствие обездоленному русскому мужику, его требования уничтожения собственности на землю - все это оказалось понятным, близким, кровным.

Иван Александрович тогда еще даже не родился. Все, что он рассказывал, стало известно ему от отца гораздо позже. Память подсказывала то одно, то другое, соединяла разрозненные детали, вызватывала из тумана прошлого самое важное.

... - В первом письме отец упоминает о тюрьме. Кажется, это здесь... "С открытием Манифеста 17 октября..." - значит, конец пятого года? - "я, как человек, тоже сунулся заговорить правду..." - и дальше - "меня взяли да в тюрьму и засадили". Никаких подробностей в письме к Толстому он не приводит, а рассказать было о чем. И он рассказывал.

Иван Александрович подошел к тому факту биографии Шильцова, который при чтении его письма обратил на себя особое внимание. Тут-то и довелось мне впервые узнать о крестьянском союзе села Спасского и прилегающих к нему хуторов.

- С трех сторон Спасское было окружено помещичьими усадьбами (их насчитывалось, кажется, восемь). Кольцо замыкали владения башкирских баев, начинавшиеся сразу за рекой. Не имея своей земли, крестьяне вынуждены были арендовать ее на кабальных условиях. Помещики требовали от них выполнения самых тяжелых работ. В безземельных они видели покорных рабов, для которых иного пути, иного выхода быть не могло.

- Давно, - продолжал Иван Александрович, - зрел в крестьянах протест против всей это кабалы. Его "подогревали" такие, как отец, - много читавшие и много думавшие о жизни. К их голосу прислушивались. А тут начали приходить прокламации о Кровавом воскресенье в Петербурге, о революционных выступлениях рабочих по всей стране, о крестьянских волнениях на Украине, в Поволжье, других местах. Приезжали агитаторы, посланные Оренбургской организацией социалистов-революционеров. Они рассказывали о борьбе за свои права, которую ведет сознательный люд, призывали поддержать ее своими действиями. Осенью 1905 года в селе образовался крестьянский кружок, а перед новым годом - Крестьянский союз. Его организаторами были Александр Шильцов, братья Дий и Семен Блиничкины, Михей Абрамов. Составленную ими программу обсуждал и утверждал сельский сход.

Да, много может дать этот документ для характеристики взглядов человека, который меня интересует. Быть может, сохранилось следственное дело, а в нем хотя бы изложение программы спасских крестьян? Надо поискать в архиве.

- По всей волости прокатились волнения. Крестьяне поджигали помещичьи усадьбы, перестали платить налоги, рубили лес. Доходило до прямых стычек с полицией. Так было и тогда, когда полицейские получили приказ арестовать заправил Союза. Крестьяне отстаивали своих вожаков, и потребовалось прислать сотню казаков, чтобы взбудораженный народ усмирить. Несколько дней продолжалась порка крестьян. Шильцов вместе с Михеем Абрамовым, Семеном и Дием Блиничкиными оказался в оренбургской тюрьме.

- Но не выбила она из отца революционного духа, - говорит Иван Александрович. - Если прежде организаторы Крестьянского союза являлись "самоучками", то несколько месяцев, проведенных среди политических заключенных, в числе которых были и те агитаторы, которые приезжали в Спасское, явились для них хорошей школой. Вот и Толстому отец писал, что здесь он лучше понял, с какой подлостью из бедного народа пьют остаток крови...

- И еще одно, - добавляет рассказчик, - тюрьма расшатала в нем веру в церковь. Было однажды так. Когда политические начали вести себя "слишком вольно" (например, взявшись за руки, петь революционные песни), тюремная администрация лишила их прогулок и внесла в камеру "парашу". А в переднем углу висела икона. Обращаясь к надзирателю, Шильцов сказал: вы проповедуете веру Христову, заставляете нас верить в бога, охраняете устои царя и церкви, а сами что же - в один угол "бога" вешаете, а в другом сортир устраиваете? Так вы уж выбирайте - либо бог, либо сортир. На следующей день из камеры убрали "парашу" - икону убрать не решились. Александр Харитонович рассказывал об этом со смехом и удовольствием.

- Однако больше всего вспоминал он дни голодовки политических, - вел рассказ Иван Александрович. - Восемь дней отказывались от еды, протестуя против полицейского произвола и требуя решения своей судьбы. За голодовкой следили оренбургские рабочие. На шестой день состоялась демонстрация. Ее участники потребовали освобождения тех, кто томился за дело народа. В Оренбургском музее есть картина. Казаки врезаются в безоружную толпу с нагайками и саблями, стреляют в народ... Отец видел это своими глазами. Разбив окна, заключенные приветствовали товарищей. Восьмидневная голодовка, вместе с протестом рабочих, и привела к освобождению. Впервые Александр Харитонович и его товарищи убедились тогда в могучей силе союза крестьянства с пролетариатом.

Не сохранилось ли в семье каких-либо документов от того времени?

- К сожалению, нет, - говорит из газеты с написанным в тюрьме стихотворением.

Сразу вспомнились строки из письма: Шильцов в знак признательности писателю шлет ему "свой листок, написанный в тюрьме". Не это ли стихотворение ушло к Толстому как подарок оренбургского крестьянина?

Александр Харитонович очень дорожил вырезкой. Как-то сказал, что эта у него последняя и он хочет, чтобы ее читали внуки. Но листок исчез. Сколько ни спрашивал у родственников, найти не удалось.

Иван Александрович не знает, в какой газете было напечатано стихотворение. Однако несколько строк из него сохранились в памяти.

Взяли меня бюрократом в угоду,
В злую тюрьму повели.
Что же я сделал?
Сказал лишь народу:
"Воли вам нужно, земли".

Раздумчивый и в то же время твердый, уверенный голос Александра Шильцова... Стихотворные строки, написанные в тюремной камере, вполне по своему духу соответствуют письму к Толстому, отправленному годами позднее.

Во что бы то ни стало нужно отыскать газету с этим стихотворением.

Из рассказов Ивана Александровича встала вся жизнь его отца. Он был активным участником Февральской и Октябрьской революций, а после гражданской войны стал организатором первых коммун и плодотворно работал до самой своей смерти. Чем больше рассказывал сын, тем более возрастало желание услышать еще и еще, раскрыть и до конца прочесть каждую страницу жизни хорошего человека.

Для этого следовало съездить на хутор Нижне-Аскаровский туда, где жил Шильцов, где он участвовал в событиях 1905 года, встретиться с его старшей дочерью Анастасией, со стариками-односельчанами.

Но бушевавший буран делал поездку по степи невозможной. На первый план выдвинулись поиски в оренбургских архивах.

Книги