Тюремные камеры, и без того тесные, казались еще теснее от обилия заключенных. Стремясь сломить революционное движение в губернии, власти обрушивали на рабочих и крестьян все новые репрессии. Вместе с Шильцовым и другими вожаками Крестьянского союза в тюрьме находились руководители Оренбургской социал-демократической организации Славин, Мордовин, Харламов, Джамбурия, группа социалистов-революционеров - Колчанов, Ососков, Дезорцев, участники забастовок, прокатившихся по предприятиям города.

Крестьяне становились свидетелями жарких дискуссий между социал-демократами и эсерами. Они слушали горячие речи, в которых раскрывались различные, порой противоположные, взгляды на жизнь народа, на рабочее и крестьянское движение, на пути и методы борьбы.

Здесь, в тюрьме, Шильцов в первый раз познакомился с программой социал-демократов, которые на своем недавнем, III съезде, проходившем в подполье, заявили, в частности, о поддержке революционных действий крестьян, провозгласили союз рабочих и крестьян для блага всего трудового народа. Главной движущей силой и вождем революции, подчеркнул съезд, может быть только рабочий класс, а его ближайшим союзником - крестьянство. Основное средство свержения самодержавия, утверждали социал-демократы, это всенародное вооруженное восстание.

В тюрьме Шильцов постиг и начала политической экономии, позволившие ему впоследствии анализировать труды Генри Джорджа, и начала философии (вспомним, как естественно звучат в письме к Толстому рассуждения о взаимной связи и обусловленности явлений, как оперирует словами "метафизический бред").

Именно в тюремной камере получил он навсегда запомнившиеся уроки солидарности рабочих и крестьян.

Социал-демократы - и находившиеся в тюрьме, и оставшиеся на свободе - позаботились о том, чтобы по всей губернии узнали о требовании крестьян, о беззаконии, чинимом над ними.

Перелистаем комплект газеты "Оренбургский край" за 1906 год. Заметки о следствии по делу вожаков Крестьянского союза, вернее Заметки о следствии по делу вожаков Крестьянского союза, вернее о содержании их в тюрьме без всякого следствия, чередуются с сообщениями из Спасского. Они не всегда прямо - по условиям цензуры, но тем не менее понятно говорят об одном: о стремлении народа к свободе, о попрании его прав.

Вот одно из сообщений.

"На днях произошло характерное для переживаемого момента объяснение земского начальника с крестьянами. На сходе земский начальник говорил о Государственной думе, о выборах в нее и о принятии участия в этих выборах местного крестьянства. Со стороны крестьян последовало заявление, что они из своей среды лучше выбрать не могут, как Блиничкина, а он арестован властями и сидит теперь в губернской тюрьме; пусть он будет освобожден и едет в думу". Иначе "никого выбрать не могут и не хотят выбрать, пусть полиция сама посылает и кого знает". Земский пригрозил, что оставит у них казаков, пока крестьяне не приступят к выборам. "На этом же сходе, - говорится далее, - земский начальник поднял вопрос об устройстве двухклассной школы. На это крестьяне ответили, что таковой школы у себя вводить не желают, так как при существующей здесь одной церковно-приходской школе двое крестьян, - Шильцов и Селиничкин (описка: Блиничкин - Л.Б.), окончившие эту школу, взяты в тюрьму только благодаря тому, что они грамотны. "Что будет, когда у нас введут двухклассную школу?" - спрашивают крестьяне и с горькой иронией говорят: "Тогда, пожалуй, полсела заарестуют?"*47.

В следующий раз газета рассказала о поведении казаков в селе после ареста крестьянских вожаков. "Поведение казаков обычное, достойное таких казацких учителей, как Орловы, Алихановы, Меллер-Закомельские... Григорий Юнцов, из запасных, воротился с Дальнего Востока. С радости пел песни - нагайка и 5 суток ареста. Кузнецова Ивана казак угостил палкой до беспамятства. Командир сотни Шевченко заставил обидчика и обиженного поцеловаться... Крестьянин Кулюков (безрукий) обращался к казакам: "Не пугайте детей Блиничкина". Нагайки... Вступается за Кулюкова Гордей Юркин - шашкой по лбу. Крестьяне настолько терроризированы, что к женам заключенных боятся ходить даже для оказания им материальной помощи"*48.

Пользуясь советом более опытных соседей по тюремной камере, именно в это время прибег к печатному слову и сам Александр Шильцов. В "Письме в редакцию", обращаясь к "сочувствующей и правдивой публике", автор письма - "политический заключенный крестьянин с. Спасского" - коротко излагает цели Крестьянского союза, обстоятельства ареста его вожаков, а затем пишет: "По нашему делу началось следствие, а когда окончилось, то его начали повторять слова, и так мы, вероятно, будем сидеть до второго пришествия; между тем, скудный хозяйственный быт, собранный многими десятками лет, без нас приходит в полное разорение... Наши дети непременно в скором времени станут помирать с голоду, и, как нам слышно, все это творится по инициативе крупных землевладельцев нашей местности, заручившихся сотнею казаков, расквартированных по лачугам нашего села... Сожалея бедных своих малюток-детей и желая облегчить их участь, мы просим и желаем, чтобы скорее покончили с нашей жизнью, как это делается на основании языка; по крайней мере нашим несчастным женам явится возможность вступать во второй брак и наши дети не помрут с голоду, а будут иметь кормильцев-отцов; в противном случае мы смерть себе найдем и сами, только пусть ответственность за самоубийство падет на наших врагов"*49.

Это письмо, датированное 15-м апреля, появилось в "Оренбургском крае" десять дней спустя - 25-го. По всей вероятности, задержка произошла из-за трудности передачи письма на свободу, а также по условиям цензуры.

Но уже через два дня после публикации, как сообщалось в газете, в редакцию был доставлен "за 70 подписями протест по поводу бесчеловечного отношения местной администрации к политическим заключенным"*50.

С "воли" приходили вести о протестах рабочих против произвола властей, которые без суда и следствия держали в тюрьме лучших представителей народа. Чем ближе подходило Первое мая, тем громче становились требования - освободить томившихся в застенках рабочих и крестьян. Это поднимало дух заключенных. 1-го мая генерал-губернатор фон Таубе, вице-губернатор Эверсман и другие представители власти решили поздравить арестованных с пасхой, но в камере, где сидел Шильцов, их встретили игрой в чехарду. Зато позднее из окон этой и других камер политических заключенных появились флаги. Они были сделаны из красных рубах, которые нашлись среди арестантского скарба.

Тот день и принес, вероятно, окончательное решение о голодовке протеста. О ней, как об одном из испытанных средств борьбы за свои права, не раз говорили социал-демократы.

О ней писал Шильцов в своем письме в газету.

Голодовка! Да такая, чтобы узнали все, чтобы зажглись сердца друзей и пришли в трепет власть предержащие.

Она началась 16 мая, когда назначенный заключенными срок решения их участи и, в частности, безоговорочного освобождения крестьянских вожаков, оказался нарушенным.

... "Политические заключенные объявили голодовку".

... "Второй день голодовки в оренбургской тюрьме".

... "Пятый день голодают в тюрьме бойцы за дело народа".

... "Сегодня шестой день голодовки политических заключенных".

Это, последнее, сообщение газета "Степь" поместила 21 мая под самым заголовком, броской "шапкой".

Силы политических таяли, он они не помышляли о сдаче. Поддерживая друг друга, заключенные отвергали предложения принять еду до того, как будут удовлетворены их требования.

22 мая... Седьмой день голодовки... В Зауральной роще сошлись представители разных предприятий. У всех одна мысль, одна тревога: как товарищи? не убьет ли их голод? почему молчат власти?

Посланные для выяснения вопроса задержались.

- Пойдем к тюрьме! - предложил кто-то.

- Потребуем ответа! - поддержали его.

- Свободу товарищам!

- Пора прекратить голодовку!

- К тюрьме! К тюрьме! - пронеслось по всей поляне.

Шли спокойно, мирно. В пути к идущим присоединялись другие. Ряды стихийно возникшей демонстрации росли. На Кладбищенской улице, ближе к тюрьме, чей-то звонкий голос запел: "Вы жертвою пали в борьбе роковой". Песню подхватили, и она взлетела над улицами, над городом.

К тюрьме пришло около двух тысяч человек. Они остановились перед мрачным зданием, обнесенным высокой оградой с колючей проволокой. Взгляды обратились к окнам.

За решетками появились лица... Они!..

- Здравствуйте, товарищи, мужайтесь! - с волнением крикнули из толпы.

- Товарищи, мы пришли просить вас прекратить голодовку, - раздался другой голос. - Берегите ваши дорогие жизни, они еще нужны для дела свободы. Час искупления близок!

Несколько человек вышли из рядов, чтобы передать тюремной администрации требование об освобождении политических заключенных.

- Бей их, руби, стреляй! - вдруг закричал помощник полицейского мейстера Волженцев, повернув багровое лицо к казакам, цепью стоявшим против безоружных людей.

Раздались выстрелы. Кто-то вскрикнул. Кто-то упал. Люди бросились назад. Казаки на конях врезались в толпу, засвистели сабли и нагайки. Дворе рабочих - И.Т. Скоков и М.Н. Золотухин - были убиты, многие получили увечья и раны...

Александр Харитонович Шильцов видел это своими глазами. Насадив на прут клочок красной материи, он, обессилевший от голодовки, старался выше поднять этот маленький, но далеко видимый флаг. В ярости сжимались кулаки. Сколько жить доведется, не забудет он этого расстрела безоружных, этого разнузданного произвола. Не сдаваться, а бороться за свои права, за свободу!

... "Оренбургская земля полита кровью, дымящейся, человеческой кровью. Несколько жизней принесено в жертву кровавому Молоху тирании. Невежественные, забитые, тупые слуги старого порядка убивают мирных граждан только за то, что те не скрывают своих человеческих чувств к своим замученным братьям, только за то, что люди осмеливаются одобрить борцов за свободу, голодающих уже неделю в застенках бесправия... Пролитая кровь откроет слепым глаза, глухие услышат и немые заговорят... Эта кровь научит и подскажет..."

Так писала газета "Оренбургский край", взяв всю первую страницу номера 24 мая в траурную рамку.

А на следующий день весь трудовой, рабочий Оренбург хоронил жертв кровавого произвола. Пять-шесть тысяч человек провожали их в последний путь, и никто не мог воспрепятствовать этому шествию. Шестнадцать венков было возложено на свежие могилы. Они взывали к справедливости, к борьбе за человеческие права*51.

Еще через два дня в газете появилось сообщение: "Трое (ошибка: четверо - Л.Б.) крестьян, сидевших в местной тюрьме по делу о пресловутом "Крестьянском союзе", выпущены до суда. Остальные заключенные, принимавшие участие в голодовке крестьян из солидарности, продолжают сидеть"*52.

Выпущенные "до суда" Шильцов и его товарищи перед судом так и не предстали: власти не решились подвергнуть себя новому риску разоблачений и протестов.

Но на процессах, которые происходили осенью 1906 - зимой 1907 года над другими политическими заключенными, не раз упоминались и имена спасских крестьян. В своих речах Джамбурия, Славин и другие говорили о беспросветной нужде крестьянских масс, об их угнетении и обмане. Через головы судей они призывали сельских тружеников-горемык не покоряться своей доле, а вместе с пролетариями бороться за землю, за свободу, за право распоряжаться своей судьбой.

Подсудимые были приговорены к разным срокам заключения в крепости...

В поисках сообщений о судьбе революционеров, сидевших вместе с крестьянами и сыгравших такую важную роль в их политическом воспитании, довелось просмотреть несколько комплектов местных газет. В одном из декабрьских номеров оказалось стихотворение "Заключенный". Оно заканчивалось теми строками, которые наизусть читал в Саракташе сын Шильцова - Иван Александрович.

Вот это стихотворение:

О, как скучно и душно без воли!
В ненавистной тюрьме как темно!
Изнываешь в тяжелой неволе,
Божий мир будто помер давно!
Стены старые в угрюмой окраске
Кроют от взоров моих
Жизнь молодую и теплые ласки,
Жутко и холодно в них.
Только и слышно, за стеною
Робко пройдет часовой,
Видишь в решетке окна над собою
Неба клочок голубой.
Капля по капле все тянутся ночи,
Новая ночь впереди...
Тихие слезы щемят мои очи,
Сердце трепещет в груди.
Где-то далеко семейство осталось,
Куча детей и жена.
Тщетно она так по мне убивалась,
Тщетно просила она.
Взяли меня бюрократам в угоду.
В злую тюрьму повели.
Что же я сделал? Сказал лишь народу:
"Воли вам нужно, земли"...*52

Вслед за подписью "Крестьянин" шла приписка: "Настоящее стихотворение написано одним крестьянином во время его заключения (в апреле с.г.) в Беловской тюрьме".

"Листок, написанный в тюрьме"?..

Но исключено ли, что публиковались и другие стихи Шильцова? В том, что в конверт было вложено именно стихотворение, свидетельствует признание, сделанное в письме к Толстому: "пробовал было писать стихи". Первое опубликованное произведение, тем более написанное в застенке, автору дорого особенно.

Его же стихотворение оказалось и в одном из следующих номеров. Оно называется: "Товарищам, приговоренным судом к крепости". Это отклик на судебный приговор над теми, с кем Шильцов делил тяготы заключения в губернской тюрьме. Приговор был вынесен в декабре. Значит, к числу "тюремных стихов" второе стихотворение причислить нельзя. Но как хорошо передает оно настроения, мысли крестьянина, чью волю, чей боевой дух не могли сломить никакие испытания!

Приведем его, чью волю, чей боевой дух не могли сломить никакие испытания!

Приведем его, как и первое, полностью:
Товарищи!.. еще вчера
Надежда ясная горела:
Вас встретить, нам сказать ура, -
Сегодня ж вся она истлела;
И подсудимая скамья
Еще сильнее запестрела...
Вчера мой дух, моя любовь,
Моя свободная идея
Мне волновала в сердце кровь
И к вам летела, словно фея...
И вот теперь я вижу вновь,
Что то была лишь ахинея...
Сердечный стон
Со всех сторон
Вас в заточенье провожает;
В тюремный дом
С глухим окном,
Где часовой всю ночь шагает...
Но близки дни,
Мелькнут огни
И засияет ваша слава.
Не грома звук,
Не пушек стук,
А гимн раздастся величаво...
Чем больше мук -
Тем больше рук
Врагам готовят чашу мщенья.
Пусть льется кровь,
Пусть мрет любовь,
Пускай все скроет злая тишина...
Опять, опять
Восстанет рать
И на врагов взмахнет "Дубина"*53.

Других стихов Александра Шильцова в оренбургских газетах обнаружить не удалось. Это еще более укрепляет в выводе, что "листком, написанным в тюрьме" и посланным впоследствии Толстому, было именно то, первое печатное, стихотворение "Заключенный".

Книги