Александр Харитонович стал одним из первых сельских корреспондентов в Оренбургской губернии.

Увидеть, понять те большие возможности, которые открывает печать в борьбе за интересы народа, помогли ему товарищи по заключению.

Возвратившись на свой хутор, Шильцов не забыл газеты, опубликовавшей его письмо из тюремной камеры. Он начал писать о жизни крестьянства, о том, что его волновало.

Уже через несколько дней после освобождения из тюрьмы "Оренбургский край" напечатал сообщение Шильцова о первых его впечатлениях.

"Урожая в нашей волости предвидится плохой, т.к. ранние посевы почти выгорели вследствие бездождия, особенно на возвышенных местах, а в лощинах всходы, достигнув четверти вышины, начали уже колоситься. Стоит жара. Дождей нет. Настроение среди крестьян унылое"*54.

Пока только факт - ничего больше. Но проходит немного времени, и голос сельского корреспондента обретает силу.

"С каждым годом рушатся крестьянские хозяйства, - пишет он, - с каждым годом горемычная нужда бедных тружеников вышибает из колеи и обращает их в пролетариев. В урожайные годы всячески еще терпят кое-как крестьяне, а как выпадает неурожайный годок, ну и крышка; крестьяне голодуют, голодает и скотина. По своему легкомыслию крестьяне говорят: "Что бог не дает, домовой не любит". В сущности же, если присмотреться хорошенько, то напрасно крестьяне вину возлагают на невинных. Вот крестьяне ближайших хуторков и деревень принялись за вывозку дров на винокуренный завод Оглоткова. Трудятся, мают себя, мают своих тощих лошадок, а никакой нет пользы; вычищают и рубят свои последние лесочки, нанимаются к помещикам вываживать из лесу дрова и бревна, а за работу на чай не хватает..."*55

Тут уже попытка осмыслить и положение, и его причины. Дело, говорит корреспондент, не в "боге", а в тех, которые закабили крестьян, держат их под гнетом. Они всему виной, с них и спрос.

В еще большей степени настроения крестьян выражены в помещенном газетном отклике А. Шильцова на одно из предыдущих выступлений "Оренбургского края" - фельетон "Рассказ станового пристава".

Начав с утверждения, что подготавливаемая в аду конституция (о которой шла речь в фельетоне) "не должна получиться весьма лучше русской", Шильцов просит поместить его письмо в газете в надежде, что оно донесет до ада и до слуха Вельзевула "о горемычной участи моей жизни при открытии нашей русской конституции".

"В прошедшем году, 17-го октября, с изданием русской конституции нам дарованы свободы, - говорится в письме. - Веря этим свободам и как человек, всегда придавленный нуждою, я также вздумал поднять свой голос и открыто сказать, я также вздумал поднять свой голос и открыто сказать, что земля, как наша мать, должна принадлежать тем, кто обрабатывает ее своими собственными трудами, а не тем, кто покоится на чужом труде. И вот меня за эти слова, свободолюбивые слова, наше русское начальство подвергнуло тюремному заключению".

(Нельзя не обратить внимания на то, что многие слова и обороты речи из этой, написанной для газеты, заметки полтора года спустя были повторены Шильцовым в первом его письме к Толстому).

"Просидев шесть месяцев в тюрьме, - продолжает автор, - по возвращении домой я свое хозяйство нашел в крайнем разорении. Я узнал, что жена и дети переносили без меня и холод и голод. Чтобы поддержать семью и спасти ее от нищеты, я вынужден был за 15 рублей в месяц продать свое живое тело".

Что рассказывал об этом периоде жизни отца Иван Александрович? Да, он нанялся объездчиком леса к Оглоткову и обязан был, по должности своей, ловить крестьян, которые занимались самовольной рубкой. Но, как утверждали все, защищал он отнюдь не интересы владельца.

"Живя в должности и не вникая ни в какую политику, я думал, что со всей местной администрацией и полицией удастся покончить счет. Но оказывается, что все покончить при настоящих условиях жизни никак нельзя: на каждом шагу встречаются шпионы и за каждое слово намереваются в тюрьму или же сослать в холодную Якутку. Запоешь иногда с горя или с радости какую-нибудь песню в виде "Ваньки-разудалого", а там уже говорят: "Марсельезу" пел". Ну прямо-таки жить нет никакой возможности!.."

И вот... "Я и порешил продать все. Но так как у меня продана и жизнь, то я решил в будущую загробную жизнь продать и свою душу. За честность ее могу ручаться, а если покупателям будет сомнительно, то после смерти моей несколько лет душу мою могут продержать в аренде, и когда только убедятся, то могут взять в вечное владение. А так как этим материалом, как мне известно, торгуют одни лишь черти да наши попы, что мне и хотелось бы по сему предмету переговорить с адом или русскими попами. Прием у меня во всякое время дня и ночи; цена недорогая; при ряде чтобы был могарыч. С почтением остаюсь - бедный крестьянин"*56.

Даже ничего более не зная об авторе, можно было бы поручиться за честность его души. Подкупают прямота в обличении душителей свободы, открытое презрение к тем, кто дурманит умы народа. В их адрес направляется злой, разящий сарказм письма.

К чести редакции надо сказать, что она не только сохранила сатирическую остроту этого непосредственного отклика, но и сумела усилить ее своим примечанием. Обращаясь к "бедному крестьянину", редакция отметила, что "честных душ, упомянутых вами, покупатели не покупают, а только лишь бесчестных, которые с избытком предлагаются черносотенными союзами "истинно русских людей", "правопорядцами" с попом Руднянским во главе". Газета предложила поберечь душу для иных целей. "И то не продавайте, а так отдайте, не щадя своего живота, на пользу нашей истерзанной родины-отчизны".

Именно к этому и стремился Шильцов. Он остался верен интересам народа, за которые сидел в тюрьме, и в обстановке нараставшей реакции продолжал бороться своим словом - словом правды.

Зима 1906-1907 годов была исключительно тяжелой для крестьян. Чтобы не умереть голодной смертью, они за бесценок отдавали последние остатки скота, уходили на заработки, шли в батраки. К весне голод усилился. Страх за свое будущее усугублялся тем, что нечем было сеять. Правительство решило выказать свою "доброту" и объявило о помощи крестьянам. Но было это лишь жестом - не более.

"Сколько Гурков и Лидвалей*57 у нас в России пользуются правительственной ссудой, но только этой ссуды мало попадает в голодные животы бедняка-крестьянина, - читаем в одном из апрельских писем из хутора Нижне-Аскаровского. - Дадут на каком-нибудь хуторе дворам двум-трем ссуду, а остальные пусть терпят. Да и ссуда-то можно сказать разрешается только тем, у кого карман потолще, да кто умеет с начальством обойтись"58.

В подкрепление этого корреспондент рассказал, как приехал на хутор старшина 1-й Усергановской волости, переписал едоков и их имущественное положение, а ссуду выделил только тем, кто больше дал "на угощенье".

"Подходит время сева, а сеять что будут? - спрашивает он. - От земли земля и родится".

Для характеристики политических взглядов Шильцова очень важным представляется другое письмо, напечатанное в те же дни. Его стоит привести полностью.

"Давно в среде крестьянских масс росло зло, посеянное искони веков помещиками, но правильно понять это зло благодаря своей темноте они не могли, и им никто не говорил, кто их враг и кто друг и товарищ.

В настоящее время, благодаря революции в стране, крестьянин прозрел. Когда была созвана Первая дума, несчастные, замытаренные нуждою крестьяне собирались группами обсуждать свою горемычную жизнь, устраивали сходы, писали грамоты и наказы с изложением всех своих нужд, стараясь направить их в думу, чтобы еще лишний раз напомнить своим избранникам, чего им добиваться, за что стоять... Но Первую думу разогнали и из крестьянской массы стали вырывать людей и садить их в тюрьмы, запугивать полицией. Крестьяне теперь совсем изверились в правительстве, хотя по деревням и ходит много правительственных книжонок и брошюрок, в которых неизвестные борзописцы пытаются убаюкивать крестьян в истинно-русском духе.

С открытием Второй думы крестьяне совсем перестали устраивать свои митинги и выяснять свои нужды, ибо вполне узнали, что одной бумагой да лишним поклонцем своей нужды не убьешь, а только угодишь в тюрьму. Им также хорошо известно, что в думе есть люди стойкие, беззаветно преданные народу, но этим людям правительство строит козни и зажимает рты своими дряхлыми уставами и законами"*59.

Комментарии здесь не нужны - письмо достаточно ясное. Но одно его место стоит подчеркнуть. Это - последние строки. Кого имеет в виду автор, говоря о стойких, преданных народу людях?

Центральным вопросом, поставленным на обсуждение Второй думы, был аграрный вопрос.

- Никакого увеличения площади крестьянского землевладения! - вот к чему свелись взгляды октябристов, монархистов и других "правых".

"Уничтожение частной земельной собственности явилось бы величайшей несправедливостью, покуда существуют остальные виды собственности, движимого и недвижимого имущества!" - заявил депутат от партии так называемой "народной свободы".

Кадеты, идя на сделку с царизмом, отказались от требования отчуждения части помещичьих земель за счет казны, предложив возложить уплату за эту, отчуждаемую, землю на крестьян. Меньшевики по сути дела поддержали кадетов.

Тем большее впечатление на крестьянских депутатов, на всю крестьянскую массу произвела речь большевистского оратора. Впервые с думской трибуны в этой речи был выдвинут лозунг конфискации помещичьих земель и провозглашен призыв к крестьянам взять решение земельного вопроса в свои руки.

... Пожелтевшие от времени газетные листы непосредственно подводят к шильцовским письмам к Л.Н. Толстому. К большому разговору-спору крестьянина Александра Шильцова подготовила вся его жизнь.

Книги