С интересом слушал Иван Александрович отчет об архивных поисках и находках.

Тогда, во время его рассказа, мне думалось: почему историки, литераторы раньше не заинтересовались этой судьбою? по какому праву отдали мы ее тиши архивов? Видно, богата, невероятно богата земля русская - в истории своей и ныне - людьми замечательными, и не так-то просто дойти до каждого. Не просто, но - необходимо. Чтобы еще лучше знать свое прошлое, еще активнее строить будущее.

- Мало знал я о своем отце, - сказал мой собеседник. - Он скупо говорил о себе, о своих заслугах, а когда и рассказывал, то почти не употреблял "я". Не любил показного. Так-то и получилось, что даже в семье знали о его прошлом не много. Хотя Настя наверняка припомнит больше - она ведь старше меня на целых десять лет. Да и старики-хуторяне живы...

Дорога, которая ведет в Нижне-Аскаровский, ранее называлась Преображенским трактом и служила главной почтово-транспортной магистралью нескольких волостей. По ней-то везли письма из Ясной Поляны, книги, которые послал безвестному крестьянину знаменитый писатель, а в обратный путь - листы, исписанные Шильцовым, полные его тревожных раздумий о жизни.

Прежде чем удалось достигнуть конечной цели поездки, пришлось дважды пересаживаться из саней в сани - в Петровском и Андреевке, ощутить спуски и подъемы уральских холмов, сменивших собою равнину, увидеть снежную степь и в ранних зимних сумерках, и в первом свете звезд.

Был уже поздний час, когда сани, оставив позади длинную и темную хуторскую улицу, перекатили через овраг, взлетели на косогор и остановились у небольшого домика.

На стук в окне зажегся огонек. Он не гас за полночь, а затем снова появился рано поутру.

И Анастасии Александровне, старшей дочери Шильцова, и мужу ее Алексею Степановичу Суркову, коренному хуторянину, было о чем рассказать.

Но не только они участвовали в этом разговоре. В нем слышался голос и Ивана Александровича, вручившего мне перед отъездом несколько страниц своих записей в ученической тетрадке, и Екатерины Александровны, письмо которой прибыло накануне поездки и было прочитано только здесь.

О ней вы еще не знаете. Речь идет о второй из здравствующих дочерей Шильцова - Е.А. Куропаткиной. Она живет в Ташкенте.

Так и получилось, что с памятными местами меня знакомили как бы одновременно все представители старшего поколения этой семьи. То, что упускал один, восполнял другой. Из отдельных штрихов складывалась достаточно цельная картина.

Изба, в которой жила семья Анастасии Александровны, была сложена и ухожена руками Александра Харитоновича. Стояла она в чудесном месте. Тут и лес, и речка. Для человека, который любит природу, - сущая благодать. Еще по душе Шильцову было то, что место под постройку ему не пришлось ни покупать, ни арендовать, и потому чувствовал он себя здесь независимым.

- Независимый? Так назвал он место жительства, когда писал Толстому.

- Нравилось отцу это слово, - сказала Анастасия Александровна. - Сам и название дал. Ни в каких книгах оно не значилось, а окрест знали. И на семакинской почте знали. Письма доставляли в исправности.

- Но почему...

- Башкиры, говорил он, уважили, - с полуслова поняв вопрос, ответила женщина. - В дружбе с ними был, в большой дружбе.

"Вы спрашивали насчет Независимого, - вносил ясность Иван Александрович, - Нижне-Аскаровский тянулся до оврага "Кайракла". Хуторские жили на земле, купленной у башкирских баев. Отец же поселился за оврагом, на земле даровой. Такая привилегия была оказана ему как грамотному человеку, который всегда охотно приходил на помощь другим: давал советы, писал прошения, составлял кассационные жалобы. Башкирская беднота относилась к нему с уважением, а богатеи побаивались. Вот он и получил безвозмездно участок за оврагом. Это был, правда, бугор, который не прельщал никого, так как считался землей неудобной, но отец радовался - купить землю не было у него никакой возможности. Позднее, по той же дружбе, ему бесплатно выделили десятину сенокосных угодий. Домик на склоне бугра, перед лесом и рекой, до самой революции оставался здесь единственным. Потому-то отец и назвал свое местожительство хутором Независимым. В этом названии чувствовался вольнолюбивый дух, и потому оно было ему дорого".

Свидетельства совпадали. Происхождение названия, указанного в письме к Толстому, можно было считать выясненным. Маленькую географическую загадку удалось раскрыть. И если географию это не обогатило, то для выяснения обстоятельств жизни Шильцова, обстановки, в которой он писал свои письма, являлось важным.

Отсюда, с хутора Независимого, Шильцов был взят в тюрьму. Сюда же он вернулся после освобождения.

Вернулся не сломанным, а еще более уверенным в своей правоте, не изверившимися в силе крестьянских масс, а пуще прежнего убежденным в том, что она велика. Но теперь он твердо знал - эта сила одержит победу лишь тогда, когда соединится с силой рабочего люда.

Внешне жизнь Шильцова изменилась мало.

- Места наши природа не обидела, - сказала Анастасия Александровна. - Веселая, бурливая речка, в лесу - и тополь, и осокорь, и липа, и береза. А отец большим был любителем до всего этого.

- Мало сказать любителем - знатоком! - добавил Алексей Степанович. - Будто сама природа ему на ушко все свои секреты поведала. И рыбьи, и птичьи, и зайчишкины повадки знал доподлинно.

"Сказал, что едет за подустом к обеду, знай: и кушать эту рыбку будем, - вплелись в разговор строчки из письма Екатерины Александровны. - Хорошо было ему известно, какую рыбу и какой снастью ловить. Снасть делал сам, и лодка у него тоже была своей работы".

А что скажет Иван Александрович?

Заглядываю в тетрадку:

"Охота, рыбалка кормили нашу семью. Но отец видел в них не только средство к существованию. Без общения с природой он не мог жить. Круглый год измерял уровень воды в Ике, вел записи, выводил заключения. Когда увлекся пчеловодством, мог часами рассказывать о пчелиных нравах. К его ульям приходили учиться из окрестных сел. Ульи эти отец делал сам. Вообще он был мастером на все руки - что столярничать и плотничать, что сапожничать. С увлечением работал на поле. Выйдут они с матерью косить серпом, так никто за ними не поспевает. Станет отец с косарями, так по нему и равняйся. С песней работал. Только невеселыми были песни, когда приходилось для богатеев стараться..."

Песня... В ней душа народа. Все-все способна выразить, передать песня русского человека!

Анастасия Александровна вполголоса напевает любимые песни отца.

Прежде всего, некрасовскую:

Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъездов судов и палат.

- Будто сердцем самим пел ее, - задумчиво говорит женщина. - А эту, другую, он впервые услышал в тюрьме:

Пыльной дорогой телега катится,
В ней по бокам два жандарма сидит...
Сбейте оковы, дайте мне волю,
Я научу вас свободу любить!..

- Были песни веселее мотивом, - вспоминает она. - Но содержание их оставалось таким же. Ни о чем ином, кроме как о горькой крестьянской доле, ни думать, ни петь он не мог. Помню такую... Ее сочинил сам отец.

Стонут-плачут мужичишки-бедняки,
Обижают мироеды-богачи,
Мочи нет, терпенья нет, пришла беда,
Все начальство стали плуты без стыда.
Обирают все до нитки, до гроша
И кутят на наши деньги, не спеша.
Но постой, настанет время, придут дни,
Соберем большую силу тогда мы
И дубинушку заветную возьмем
Распроклятых дармоедов уберем.

Он пел эту песню весело, а когда кто-то из хуторян сказал, что, мол, про горе так не поют, ответил: "Не горю радуюсь - дубинушке!"

- Эту песню все наши старики помнят, да еще с другими куплетами, - добавил Алексей Степанович. - Можно спросить соседа, Меркушова...

Тихон Алексеевич Меркушов действительно кое-что припомнил.

- Тут про попов ничего не записано. А Шильцов никак обойти их не мог. Вот как он про них сочинил:

Мужичок наш терпеливый; все равно
Он и с чертом уживется заодно.
А подчас перед богатым согрешит,
Так попу пудовку хлеба отвалит.
Тот замолчит и грехи его простит...

Знал ихний нрав Александр Харитонович. Не терпел обмана - ни от царя, ни от бога...

В песнях Шильцова, как и в письмах его в газету, жил не сломленный дух бунтаря-правдолюбца, готового, если потребуется, взяться и за "дубинушку".

Долгие беседы в тюремной камере помогли ему сорвать со своих глаз черную пелену: веру в "божьего помазанника" и "самого" бога, с утверждения которой еще в конце 1905 года начиналась программа Крестьянского союза.

ИЗ тетрадки Ивана Александровича: "От бога отец категорически отказался. Правда, по настоянию матери, якобы от людей, в прихожей висела икона. На ней было изображено каких-то двое святых. И вот деревянная икона - видимо, от резкой перемены температуры - лопнула на две части. Никто из семьи не обращал на это внимания. Однажды, при очередном обходе хуторян, поп пришел к отцу и сделал еще одну попытку доказать незыблемость религии. Но ответ был твердым: "Вы проповедуете смирение, тогда как среди вас самих идет борьба за рясу". А потом пошутил: "Чего говорить, если даже ваши святые не могут ужиться в ладу на одной дощечке и разорвали ее надвое". Увещевания не помогли, поп ушел посрамленный, а слух об отцовском ответе разнесся не только по нашему хутору, но и подальше".

Из письма Екатерины Александровны: "Сам над собой смеялся, что был когда-то религиозным. Когда вышел из тюрьмы, в бога уже не верил и нас, детей, закону божьему не учил. Вместо псалмов всяких, учил он нас читать хорошие книги, понимать природу да петь песни. Знали мы, к примеру, "Марсельезу".

- У многих веру в бога подорвал, многим глаза раскрыл, - говорит Анастасия Александровна. - Часто собиралась у нас молодежь, и допоздна не утихали разговоры. Однажды я услышала о Толстом. Отец рассказывал, что Толстой требует передачи земли тем, кто на ней работает. Еще удивилась: граф, а за мужиков. Спросила. А мне в ответ: это мудрый человек, Настя, он наше горе понимает. С того времени про Толстого приводилось слышать все больше.

Из письма Екатерины Александровны: "Частенько отец уходил в Спасское, где жили его товарищи по Крестьянскому союзу и тюремным мытарствам. Были у них, как тогда называли, сходки..."

Сходки - а вернее заседания кружка, в котором состояли самые активные из крестьян, - проводились в разных местах, но чаще всего в Крутом яру, неподалеку от Ика.

Всевозможными путями добывалась литература, и здесь сообща читали такие книжки, как "Пауки и мухи", "Мужичок-беднячок" и другие, разоблачавшие эксплуатацию трудового народа, помещичий гнет.

Много толков вызвало, например, "Письмо к крестьянину о земле". Маленькая статья Льво Толстого, выпущенная издательством "Посредник", разъясняла проект Генри Джорджа. "Единый налог", предложенный американским экономистом и популярно растолкованный писателем, привлек внимание.

Нередко, особенно после того, как Шильцову или кому-то из его товарищей доводилось бывать в Оренбурге, появлялись в кружке газеты и листовки. Они отличались тем, что не только клеймили политику царизма и разоблачали происки ее приспешников, но и указывали пути борьбы.

Шильцов запевал, а другие присоединялись к его песне:

С незапамятных пор
На российский престол
За скотиной восходит скотина,
А наш русский мужик
Все поет про дубину.
Эх, дубинушка, ухнем!..

Александр Харитонович и его товарищи вели работу по налаживанию связей со свободомыслящими людьми окрестных сел и хуторов. Узнали они, например, о работе кружка в селе Семакино. Руководила им учительница Носкова, активно просвещавшая крестьян. Укрепилась дружба с управляющим волостным поземельным банком Николаем Николаевичем Циолковским - человеком, сочувствовавшим беднякам и стремившимся им помогать.

Для характеристики взглядов Циолковского важен такой факт: в одном номере с шильцовским стихотворением "Товарища, приговоренным судом к крепости" были опубликованы "Песни времени", под которыми стоит подпись "Н. Циолковский". Автор с большим уважением писал о борцах за свободу. Следует сказать, что при помощи Циолковского удалось наладить пересылку из Оренбурга в Спасское нелегальной литературы: корреспонденция "барина" не подвергалась той проверке, какую проходило все, что шло в адрес крестьян, да еще бывших на подозрении.

О том, что за ними следили, свидетельствует скорый конец кружка. На одно из заседаний нагрянули стражники. Правда, наученные на опыте Крестьянского союза Шильцов, Блиничкины и другие теперь старались соблюдать конспирацию и для безопасности выставляли верных людей. Но стражникам все же удалось проникнуть к яру. В завязавшейся стычке один из них получил удар по голове и свалился в беспамятстве. Большинство членов кружка было схвачено: либо на месте, либо позднее, в селе. Крестьян подвергли порке. Семен Блиничкин, которого захватили с "вещественным доказательством" - толстым колом, оказался перед судом и был отправлен на каторгу. К высылке в отдаленные места приговорили и другого Блиничкина.

Шильцову посчастливилось ускользнуть сначала от стражников, а затем и от судебной расправы. В ночь после провала он тайком ушел из Спасского, на допросах товарищи его не выдавали, и благодаря этому удалось избежать участи, которая готовилась местными властями прежде всего ему.

Нужна была твердая воля, чтобы и после провала, случайно оставшись на свободе, не отказаться от прежней деятельности.

Шильцов не отказался.

Он связался с кружком в Семакино и, по воспоминаниям, бывал на его заседаниях. При помощи одного из членов этого кружка, заведовавшего почтовым отделением, Александру Харитоновичу удалось еще более укрепить связи с оренбургскими пролетариями. Революционная литература доставлялась сюда сразу же, как только появлялась в губернии. Чаще прежнего писал он в газету, стараясь высказать все, что волновало крестьянство. Цензура, ясное дело, не давала возможности говорить полным голосом, но и то, что публиковалось, было весьма смелым. Об этой стороне жизни Шильцова рассказано в предыдущей главе.

- В это время отец служил объездчиком у помещика Оглоткова, - напомнила Анастасия Александровна. - При объездах он много говорил с людьми.

Из письма Екатерины Александровны: "Слышала я, как отец разговаривал с мужиками насчет земли. Он часто упоминал Толстого, с жаром подчеркивая, что этот большой человек стоит за то, чтобы земля была в пользовании всего народа, притом на равных правах. Упоминал и социал-демократов - того, мол, добиваются люди, чтобы земля была отдана крестьянам. Кто-то начал повторять побасенки, что социалисты - еретики, против бога идут, а Толстой анафеме предан, небесами проклят. Тут отец рассердился и говорит: много дал тебе бог? видел когда, чтобы попы за народ были, а не богатеям... лизали? Там, где когда-то были иконы, он повесил портрет писателя. Тот, где Толстой в рубашке, подпоясанный шнурком".

Из тетради Ивана Александровича: "Помню, было у нас много книг Толстого - и больших томов, и маленьких брошюрок".

- Над какой-то книжечкой отец долго сидел с карандашом, - сказала Анастасия Александровна. - Мать спросила: "Доходы подсчитываешь?" "Доходы", - ответил. А потом пояснил: "Вот тут говорится, чтобы все, кто землей пользуется, равно за нее платили. И помещики, и мужики. Я и считаю, сколько Эверсману платить придется. Пожалуй, откажется..." Он засмеялся, но затем снова посерьезнел и, нахмурившись, сказал: "Не откажется! Налог не примет и не откажется! Землю у них только силой и вырвешь!" Мать махнула рукой и вышла в сени, а он долго сидел и думал...

Речь, конечно, шла о теории "единого налога" американского экономиста Генри Джорджа. Интерес к этой теории поддерживался тем высоким авторитетом, который имел в глазах крестьянства Толстой.

Широко раскрытыми глазами, чутким своим сердцем читал Шильцов книгу жизни. Ему были близки нужды и безземельного русского мужика, и темного, забитого крестьянина из окрестных башкирских деревень. Он радовался, когда мог помочь людям - то ли советом, то ли составлением жалобы, то ли заметкой в газете. Гордился тем, что искры, зажженные в 1905 году, не угасли.

... Здесь уместно сослаться еще на одно дело канцелярии оренбургского губернатора. Оно озаглавлено: "О вредной для общественного спокойствия деятельности крестьян с. Спасского Григория Давыдова и Андрея Ломанцова". Речь - о самовольных порубках "барского" леса и других посягательствах на собственность помещика. В письме к министру внутренних дел, как предыстория, изложены события прошлых лет, когда Спасская волость стала центром революционного крестьянского движения в губернии. Вскоре после освобождения, сообщал губернатор, главари бывшего союза попались на убийстве одного из стражников, были арестованы и приговорены к каторжным работам. "Это обстоятельство отрезвило лучших из крестьян, - гласило донесение далее. - Худшая же часть населения продолжала свои действия против местных помещиков, выражая таковые систематическими порубками и другими скрытыми самоуправными действиями"*58.

Так высокопоставленный чиновник сам подтвердил, что дело, начатое Шильцовым, Блиничкиными и другими, не удалось задушить никакими репрессиями.

Девятнадцатилетний Давыдов и двадцатилетний Ломанцов были высланы под надзор полиции за пределы губернии. Но и новая кара не могла сломить вольнолюбивого духа здешних крестьян.

Этот дух поддерживали такие, как Шильцов. Они несли людям правду и в то же время искали ее сами.

В апреле 1908 года - почти в те самые дни, когда губернатор отправлял министру внутренних дел упомянутое выше донесение, - из почтового отделения Семакино ушло письмо с адресом: "Тульская губерния, ст. Засеки, Ясная Поляна, Льву Николаевичу Толстому".

В этом письме Александр Харитонович рассказывал о своей жизни, своих исканиях и просил ответить, какого мнения писатель о "кормилице-земле", когда она "не будет в частной собственности... и когда народ будет ею пользоваться на одинаковых правах".

Письмо стало началом переписки крестьянина с великим писателем - переписки недолгой, но много дающей и для выяснения взглядов Толстого, и для характеристики его корреспондента.

Вы читали эти письма - им посвящена первая глава. В свете того, что удалось узнать об Александре Шильцове позднее, переписка приобретает еще более глубокий смысл.

... Но рассмотрим творческую историю писем Льва Толстого к оренбургскому крестьянину.

Книги