Когда я пишу историческое, я люблю до малейших
подробностей быть верным действительности.
       Лев Толстой. Письмо И.И. Карганову

Над своим небольшим, в два десятка страниц, рассказом "За что?" Л.Н. Толстой думал не один месяц. Для его создания он прочел целую гору литературы на русском, французском, немецком языках. Многие строки, абзацы, главы имеют несчетное количество вариантов. Произведение переделывалось, по крайней мере, пятнадцать раз.

На всей этой работе лежит печать живейшей симпатии к польскому народу, угнетаемому царским самодержавием.

Симпатией к свободолюбивым полякам объясняется уже сам выбор темы, сам сюжет.

С будущими главными героями рассказа Толстой познакомился при чтении книги С.В. Максимова "Сибирь и каторга".

Прочтем соответствующее место и мы.

Вот оно:

"Не только урочища и разные местности передают предания о неудачных попытках поляков, даже надгробные памятники на польских кладбищах в Сибири красноречиво и настойчиво говорят о том, что побегами испещрена история польских изгнанников, что на них потрачено понапрасну немало сил и времени не только в Сибири, но и в России. В Нерчинском Большом заводе один такой надгробный камень прикрывает могилу Альбины Мигурской - истинной героини во всей истории польской неволи. Эта молодая женщина презрела все общественные связи, бонатство родителей и не обратила внимания на советы родных и друзей, на невзгоды дальнего пути, на грустную будущность - и поехала в город Уральск к своему жениху, сосланному в тамошний линейный батальон солдатом. Здесь она вступила с ним в брак и сделалась для него действительно усладою и путеводною звездою в сумрачной ночи неволи. Она родила двух детей, но дети вскоре умерли, оставив матери старую тоску на сердце и усиленное желание освобождения себя и мужа от неволи. Однажды казаки принесли к ней с берега Урала платье мужа и письмо его, в котором он просит у нее прощения за то несчастье, которому подверг ее, бросившись в воду от тоски по отчизне и оставив ее на чужой стороне в неизвестности положения. Печаль и слезы несчастной женщины были столько искренни и сильны, что в Мигурской приняли самое сердечное участие все уральские дамы и начальство. Визиты были часты, долговременна и в конце начали уже мучить ее, потому что муж, спрятанный в соседней комнате, мог ежеминутно выдать ее чиханием, кашлем, каким-либо безвременным движением. Адские пытки переносила она во все время, пока ходила просьба о дозволении ей возвратиться на родину. Тайна была сохранена, даже служанка, привезенная из Польши, сумела свято соблюсти ее. Когда получено было разрешение на отъезд, Мигурская заявила желание вырыть из казачьей земли трупы детей и увезти их кости в польскую землю. Сложила она эти кости в один гроб и туда же спрятала мужа. На дорогу ей дали в проводники казака. Гроб с живым Мигурским поставлен был под козлы и, таким образом, благополучно выехал из пределов уральского войска. В Саратовской губернии казаку удалось подслушать разговор супругов и донести по начальству. В Саратов супруги явились уже пленными и там еще до сих пор помнят тот потрясающий момент, когда супруги Мигурские вошли в костел и пали на колени перед гробом своих детей: она - в трауре, он - в кандалах. Мигурская сделалась предметов разговоров; тамошние поляки смотрели на нее, как на святую, на коленях испрашивая у нее благословения. Манифест по поводу бракосочетания покойного императора Александра II освободил Мигурского от наказания; его отправили не в работу, а только в сибирские войска и поместили в Нерчинском заводе. Здесь Мигурская впала в чахотку и умерла".

Сюжет приведен дословно.

Да и можно ли привести, если перед нами экземпляр, который держал в руках сам Толстой?

В Яснополянской библиотеке хранятся первая и третья части труда Максимова в петербургском издании 1891 года. Загнутые писателем уголки страниц свидетельствуют о самом внимательном чтении. Подтверждает это и одна из помет на форзаце, сделанная рукою В.Ф. Булгакова - его секретаря: "уголки загнуты Л.Н. - чем. На основании страниц 63-65 и 73-75 3-й части написан Л.Н. - чем рассказ "За что?" В.Б.".

В недавно выпущенном описании библиотеки Л.Н. Толстого издание значится под номером 1893-м. Составители ценнейшего каталога не преминули отметить, что именно от Максимова пришло к Толстому и было сохранено им действительное имя главной героини рассказа (Альбина Мигурская), оттуда же - наиболее существенные обстоятельства действий Мигурских и эпизод выдачи беглецов казаком, оттуда - места происшествия: Уральск и Саратовская губерния.

Книга Максимова дала писателю материал для описания восстания, поднятого в Сибири ссыльным поляком Сероцинским, из нее почерпнул он подробности казни Шокальского ... в общем многое и многое, вплоть до таких деталей, как размер тонких палок для истязания прогоняемых сквозь строй шпицрутенов "чтобы три только входили в дуло ружья".

Каждый, кто знаком с рассказом Льва Толстого "За что?", прочтя выписку из книги Максимова, имеет возможность убедиться, что фабула из "Сибири и каторги" - подлинная, почерпнутая из самой жизни, - чуть ли не целиком перенесена в толстовское произведение.

Но как обогатилась, как засверкала она под пером замечательного художника слова!

Ему было тогда уже восемьдесят лет, а талант оставался по-прежнему молодым, по-прежнему щедрым.

И будто вырос, стал сильнее, нравственно богаче Мигурский: "... если бы завтра явилась новая возможность, он поступил бы так же". Еще ярче раскрылась душа Альбины, девизом которой являлось одно: "любить и утешать тех, которые жертвуют собой за отчизну". Наконец, сам побег, их несбывшийся и в то же время замечательный побег был показан с такой глубиной, с таким богатством красок, что раз прочитав, "За что?" уже не забудешь никогда.

Это стало возможным в результате огромного, титанического труда Толстого, шедшего навстречу рассказу с таким же дерзновенным упорством, как и к самым крупным своим произведениям - "Войне и миру", "Анне Карениной", "Воскресению".

Творческую историю рассказа первым блистательно раскрыл Николай Николаевич Гусев, который, вместе с В.Д. Гусевой, составил обстоятельные, скрупулезные комментарии к публикации его в Полном собрании сочинений. Над этим же материалом поработали многие другие исследователи жизни и творчества писателя. Среди них выделяется автор фундаментального исследования "Польские связи Льва Толстого" Базыли Бялокозович (Варшава, 1966). Творческая история, художественные особенности, проблематика и восприятие рассказа читателями составляют в его книге отдельную главу.

... Итак, главным источником рассказа послужил труд С.В. Максимова "Сибирь и каторга". На этот счет имеются вполне убедительные автопризнания самого писателя и достаточно авторитетные свидетельства мемуаристов.

В дневниковой записи, сделанной Толстым 18 января 1906 года, мы можем прчесть: "Читал вчера и нынче Максимова "Сибирь и каторга". Чудные сюжеты: 1) подносчика в кабаке, наказанного кнутом, чтоб скрыть стыд купеческой дочки, 2) чудный сюжет "Странник". До драматической истории Мигурского и его жены Лев Николаевич в тот день еще не добрался - о ней говорилось в третьей части, специально посвященной политическим ссыльным. Когда же он до соответствующего места дошел, все другое отступило на второй план. Январские, февральские, мартовские записи в дневнике дают представление о том, как напряженно трудился писатель на этим, поразившим его, сюжетом.

22 января: "Вчера и третьего дня писал рассказ из Максимова. Начало недурно, конец скверно".

30 января: "Немного продолжал рассказ - лучше".

2 февраля: "Писал за что?". Один день порядочно, но все не могу кончить".

6 февраля: "Нынче немного поправил "За что?". Порядочно".

10 февраля: "Писал "За что?". Нехорошо".

18 февраля: "Все исправляю "За что?". Медленно, но становится сноснее".

2 марта: "Поправлял за это время "За что?" и отослал набирать".

Толстой в своих записях предельно лаконичен. Не более, чем в дневнике, сообщает он и в письмах к дочери, Александре Львовне, находившейся вдали от Ясной Поляны, за пределами России.

Скупость авторских признаний в известной степени восполняют свидетельства людей, находившихся рядом с Толстым и наблюдавших его в этой новой тогда писательской работе.

Душан Петрович Маковицкий - близкий друг и домашний врач Толстого, живший в 1904-1910 гг. в Ясной поляне и день за днем фиксировавший все, что было связано с глубоко почитаемым им человеком, - 22 января 1906 года записал:

"Лев Николаевич просил меня найти путь от Уральска до Саратова. Спрашивал, надо ли переезжать реку урал? Сколько верст будет?

- Около 400, - ответил я.

- Я думал, ближе, - сказал Лев Николаевич".

Десять дней спустя, 1 февраля, Маковицкий воспроизвел разговор Толстого с близким знакомым семьи Толстых Михаилом Александровичем Стаховичем: "Читали вы Максимова знаменитую книгу "Сибирь и каторга"? Историческое описание ссылки и каторги до нового времени. Прочтите. Какие люди ужесы делают! Животные не могут этого делать, что правительство деалет".

Из контекста записи видно, что высказывание навеяно все теми же раздумьями над судьбами политических ссыльных разных национальностей, в том числе - и прежде всего - Мигурских.

Еще одна запись, 6 февраля, содержит новый вопрос, с которым Толстой столкнулся в процессе работы именно над этим рассказом.

"Сегодня Лев Николаевич сказал мне (т.е. Маковицкому - авт.): "У меня просьба к вам, - злоупотребляю вашей добротой, - и попросил меня справиться о пределах местности, в которой происходило польское восстание 1831 года: захватывало ли оно Гродненскую губернию"?

1 марта писатель поручил своему другу и помощнику написать Яну Игнатию Бодуэн де-Куртенэ - видному языковеду, профессору Петербургского университета - о том, чтобы тот "прислал историю польского восстания 1831 года, написанную с польской точки зрения". Книга Н.К. Шильдера "Император Николай I и Польша" его в полной мере не удовлетворила, вызвав, в частности, такие сомнения: "У Шильдера сказано, что русские были несколько раз разбиты поляками, поляков было 80000, русских войск 180000. Может быть, это и не так". Одновременно он пожелал получить и мемуары, сказав при этом: "мне нужны характеристические подробности".

Маковицкий снабдил это сообщение своим примечанием о том, что Лев Николаевич "знал немного польский язык" и "польские выражения", которые имеются в рассказе "За что?", включил в него без посторонних указаний", попросив, правда, впоследствии того же Бодуэна де-Куртенэ проверить их правильность.

Просьбе был дан ход, и книги Толстой получил. Это произошло 17 марта. А 16-го, пребывая в нетерпеливом ожидании нужного для работы, писатель обратился к молодому своему другу и единомышленнику Николаю Фельтену с пожеланием, чтобы тот в Петербурге зашел к Владимиру Васильевичу Стасову - опять же ради получения книг о восстании 1830 года.

- Надо прочесть много книг, чтобы написать пять строк, разбросанных по всему рассказу, - сказал он, объясняя смысл просьбы.

Он читал присланное Бодуэном де-Куртенэ, но этого ему казалось мало. Новая просьба: найти том "Истории России" С.М. Соловьева - тот, где говорится о разделе Польши при Екатерине II. Прочел. И тут же появились другие вопросы-просьбы. Жадно прочитывалось все, что содержало нужные сведения. 20 апреля Маковицкий сделал в "Яснополянских записках" такую заметку: "К чаю Лев Николаевич вышел со статьей Мохнацкого о польском восстании 1830 г. (в "Русской старине" или "Историческом вестнике") и прочел из нее вслух польские цитаты, некоторые из которых, кажется, хочет поместить "За что?". Потом Лев Николаевич хотел узнать, присоединения каких областей требовали поляки в переговорах в Константином Павловичем во время восстания...".

Фельтен поручение выполнил: в Ясную поляну от Стасова пришло семнадцать томов французских, немецких и польских книг о восстании 1830 года. "Благодарствуйте, Владимир Васильевич, за книги о Польской революции", - откликнулся на посылки Толстой.

Однако большой необходимости в этих книгах уже не было: все, что нужно было для работы, он выяснил.

Между 15-м и 20-м апреля из типографии пришла корректура рассказа. Писатель снова углубился в него. "За это время поправил плохо "За что?" - читаем в дневниковой записи 25 апреля.

Работа продолжалась и далее, в процессе правки верстки. В уже упомянутой пятнадцатикратной переделке произведения никакого преувеличения нет - именно столько вариантов сосчитали исследователи.

В самом первом автографе Толстой дал рассказу название "Непоправимо". Первая копия, сделанная рукой переписчицы Ю.И. Игумновой, имеет тот же заголовок - Лев Николаевич его не коснулся. А вот уже во второй копии, снова подвергнутой основательной правке, первоначальный вариант названия зачеркнут и вместо него появился другой - "За что?".

С каждой переработкой, с каждой правкой писатель достигал все большей глубины психологического анализа событий и лиц, все большей остроты в обличении деспотизма и художественной точности деталей.

Шаг за шагом прояснялась его идейная, политическая позиция - сочувствие угнетенным.

Тот же Душан Маковицкий в январе 1905 года записал такой характерный диалог:

"За обедом Лев Николаевич спросил, что нового? Ему ответили, что в Варшаве волнения, по русским газетам - 180 человек убитых. Замазали русские надписи на вывесках. Ждут волнений в Лодзи.

"Не могу не сочувствовать полякам, как их обижают", - сказал Лев Николаевич".

После того, как рассказ вышел в свет, уже в 1908 году, толстой признавался Н.Н. Гусеву: "Во мне с детства развивали ненависть к полякам, и теперь я отношусь к ним с особенною нежностью, отплачиваю за прежнюю ненависть". Он очень хотел, чтобы рассказ "За что?" был прочитан возможно более широким кругом польских читателей. В том же 1908 году Лев Николаевич писал журналисту Врублевскому: "Помещение... моих писаний в вашем и вообще польских изданиях мне особенно приятно. Может быть, некоторые из моих писаний, как рассказ "За что?", письмо к Сенкевичу, а также только что законченная мной статья "Закон насилия и закон любви", посвященная, между прочим, вопросу об угнетения мелких народностей, могли бы представлять интерес для польской публики. Все они к вашим услугам".

С особым интересом следил толстой за реакцией на рассказ в Польше. Единомышленник его Юрий Осипович Якубовский вспоминал, как после прочтения им писателю ряда статей в польских журналах - в частности, откликов на "За что?" - Лев Николаевич вновь и вновь с сожалением вспоминал о своем прежнем отношении к полякам, добавляя, что теперь у него "явился особый прилив нежности к польскому народу".

Таким образом, страницы "Сибири и каторги" дали Толстому лишь первоначальный толчок к рождению замысла, сообщили исторический факт, исторический сюжет, который заинтересовал писателя, вызвав в нем желание написать на фабулу Максимова (точнее - фабулу подлинную) вполне самостоятельное художественное произведение, выражающее его собственные сокровенные мысли и чувства.

Высокие достоинства рассказа были бы невозможны без углубленного постижения Толстым обширнейшего документального материала, без уяснения всего, что составляло суть жизни и деятельности польских патриотов, того, как мы уже убедились, важнейшую роль сыграло чтение множества книг - трудов историков и мемуаристов.

Наконец, нужно назвать еще один источник знаний и впечатлений, использованных в процессе работы над рассказом, а именно - посещение Л.Н. Толстым Уральска в 1862 году, встречи его с уральскими казаками в шестидесятые и семидесятые годы, во время частых поездок в заволжские степи, а впоследствии и в Ясной поляне, куда посетители стекались отовсюду.

Надолго запомнилась писателю яснополянская встреча с уральскими казаками-старообрядцами отцом и сыном Логашкиными, которые зимой 1903 года пришли к нему исключительно ради того, чтобы узнать о маршруте, следуя которым можно достичь таинственной страны древнего благочестия и благополучия - Беловодии. Позднее, от В.Г. Короленко, Толстой получил книгу Г.Т. Хохлова "Путешествие уральских казаков в Беловодское царство"; она помогла ему еще глубже понять этих людей, существенные черты которых нашли свое воплощение в образе Данилы Лифанова - казака, сопровождавшего Альбину и сорвавшего осуществление так хорошо сопровождавшего Альбину и сорвавшего осуществление так хорошо задуманного Мигурскими плана побега.

Описание и Уральска, и атмосферы этого города, и колорита приуральской степи в рассказе Толстого скупы, но предельно точны. Все это он видел, прочувствовал сам.

Подлинное архивное дело "О скрывшемся из Уральска рядовом 1-го оинейного Оренбургского батальона из поляков Винцентии Мигурском", обнаруженное в Государственном архиве Оренбургской области, как и другие документальные материалы, в которые мы введем читателя в последующих главах, Толстому известных не были.

Его пребывание в Оренбурге (1976 г.) явилосьв есьма кратковременным; к тому же находился он тогда во власти совсем других творческих интересов. Да и доступ к архиву канцелярии военного губернатора, причем не столь уже отдаленных лет, не мог быть тогда свободным. Никаких намеков нет и на то, что Толстой пытался заполучить материалы о Мигурских из каких-либо других арзивов - столичных или периферийных.

Тем не менее, вчитываясь в архивные страницы, сопоставляя почерпнутое из них с тем, что знакомо нам по рассказу "За что?" (вы в этом убедитесь сами), нельзя отрешиться от мысли: писатель знал, чувствовал исторический материал во всех деталях. До чего же глубоко проникал он в события прошлого, в души человеческие, как точно восстанавливал, "угадывал" неведомое!

В книге Максимова ничего не сказано о том, где жил Мигурский в Уральске. "Имгурский жил не в казармах, а на своей отдельной квартире, - писал Толстой, - Николай Павлович (царь - авт.) требовал, чтобы разжалованные поляки не только несли всю тяжесть суровой солдатской жизни, но и терпели все те унижения, которым подвергались в это время рядовые солдаты; но большинство тех простых людей, которые должны были исполнять эти его распоряжения, понимали всю тяжесть положения этих разжалованных и, несмотря на опасность несиполнения его воли, где могли, не исполняли ее. Полуграмотный, выслужившийся из солдат командир того батальона, в который был зачислен Мигурский, понимал положение бывшего богатого, образованного молодого человека, лишившегося всего, жалел его и уважал, и делал ему всякого рода послабления". Заглянем в архивное дело - и оно подтвердит писательские догадки. Мигурские, значится здесь, имели именно наемную квартиру.

Максимов сообщал о том, что тайна задуманного побега была известна только Альбине и ее служанке. Толстой вводит в рассказ поляка Россоловского, который принимает живейшее участие в организации бегства Мигурского. В этой фигуре как бы соединились воедино упоминающиеся в архивных делах поляки, которые помогали своему товарищу инсценировать самоубийство, дождаться часа отъезда, проникнуть в тарантас и благополучно выехать из Уральска.

Едва обозначенный Максимовым казак-провожатый вырос под пером Толстого в яркий и многогранный образ. Как много в нем от его жизненного прототипа Еремина! Из одних и тех же мест, одного, примерно, возраста и срока службы, одинаково твердые в казачьих своих устоях, одинаково жадные до денег... Архивные документы как нельзя лучше подтверждают точность художественного образа. Можно усомниться в одном: пил ли Еремин после своего поступка "день и ночь" с горя, существовал ли для него вопрос - "хорошо ли он сделал, донеся начальству о полячкином муже в ящике?". Короче говоря - в раскаянии казака. Раскаянии, которому Толстой придавал очень важное значение.

Таких параллелей можно провести гораздо больше.

Знакомство с творческой историей рассказа, сопоставление его с документальными источниками, позволяет полнее увидеть, прочувствовать силу Льва Толстого в работе над прочтением и воссозданием взволновавших его событий, образов прошлого.

"За что?" стал одним из значительных литературных трудов писателя и сразу после публикации на русском языке привлек внимание многих переводчиков, которые позаботились о том, чтобы с ним мог познакомиться возможно более широкий круг читателей. На татарский язык его тотчас перевел Нажип Халфин, и уже в 1907 году в Казани он был издан отдельной книжкой, на румынском Толстой заговорил благодаря Ливиу Ребряну...

Но продолжать этот перечень не станем. Подчеркнем только, что особое внимание рассказ вызвал у польской общественности. Вслед за первыми изданиями - 1906-1907 годов - в Варшаве, Кракове и других городах Польши последовали многие другие.

"За что?" продолжает оставаться в "алмазном фонде" мировой литературы.

Так будет всегда. И всегда, во все века останутся с людьми герои Толстого - Мигурские.

Вновь и вновь подчеркнем: это рядовые участники славных событий польской истории. Только потому, что в свое время стали объектом пристального писательского интереса Льва Толстого, ожили под его пером в ярких художественных образах, обрели они бессмертие.

Обрели не в силу идейной или творческой субъективности гения литературы. Нет, привела к этому объективная логика и рпавда истории. В главах, которые вы прочтете, не будет придуманных ситуаций, вымышленных обстоятельств, не существовавших лиц - каждая страница, каждый факт подтверждены документами, мемуарами либо эпистолярными источниками. Из архивов в России и Польше извлечено все наиболее значительное о Мигурских и тех, кто им сопутствовал, а равно о других, на их путях стоявших. Это позволяет, во-первых, лишний раз убедиться, каким гениальным исследователем человеческих судеб был Лев Толстой, и это же, во-вторых, дает возможность вернуть героям литературного произведения их собственные, реальные биографии, заслуживающие нашего сочувственного внимания.

Во время работы над повестью довелось побывать во многих местах, вошедшихв жизнеописание Мигурских. С полным основанием свидетельствуем: эти люди не забыты, и забыты не будут.

... Мы вплотную подошли к повествованию об Альбине и винцентии.

Их любви. Их верности. Их подвиге.

Книги