Только люди, испытавшие то, что испытали поялки после раздела Польши..,
могут понять тот восторг, который испытывали поляки в 30-м и 31-м году,
когда после прежних нечастных попыток освобождения новая надежда
освобождения казалась осуществимою. Но надежда эта продолжалась надолго...
Лев Толстой. "За что?"

В нашем представлении Альбина и Винцентий Мигурские существуют только вместе. На самом же деле прошло довольно много времени, прежде чем они встретились и полюбили друг друга, а их судьбы слились в одну судьбу, могущую служить образцом супружеского взаимопонимания, верности и самопожертвования.

Вот почему и в этом повествовании появятся они отдельно, причем первым предстанет перед читателем тот, кто был старше.

У Толстого он Юзеф.

Как звали Мигурского Максимов не сообщал, а потому не знал его настоящего имени и автор рассказа.

Родился Винцентий в 1810-м, в деревне Линево тогдашнего Сандомирского воеводства, в семье многодетного шляхтича Валентия Мигурского. В 1825 году он окончил курс наук в Келецком воеводском училище. Подробностей об этом периоде его жизни нет, но небезынтересно заметить, что одновременно с ним то же училище польского национально-освободительного движения.

Пройдя курс наук, Винцентий решил попробовать силы на чиновничьем поприще, но год или полтора спустя карьера его окончилась, причем самым неприятным образом: в кассе, которой ведал его старший брат, обнаружилась недостача и оба оказались в тюрьме.

"Тюремный университет" растянулся на три года.

И не прошел для него бесследно.

Тюрьма жила событиями политическими. Ее камеры и их обитатели хранили память о многом и многих.

Об арестованном в 1822-м руководителе "Национального масонства" Валериане Лукасинском...

О большом виленском процессе над филоматами, где в числе репрессированных оказались Адам Мицкевич, Томаш Зан и другие известные в Польше люди...

О расправе царизма над декабристами и теми участниками Польского патриотического общества, которые с ними сотрудничали; их в 1828-1829 годах судил Сеймовый суд в Варшаве...

Кто знает, что Мигурский здесь передумал! Но факт остается фактом: вся жизнь Винцентия с того времени говорит о нем, как о решительном противнике существовавших порядков.

Сразу по освобождении он примкнул к восстанию, разгоревшемуся еще в 1830-м. В 4-м полку линейной пехоты оказались на службе все четыре брата. Мигурские участвовали в обороне Варшавы, а потом сражались далее - до конца. Когда же восстановление было разгромлено, перешли границу вместе с корпусом генерала Рыбинского, отказались воспользоваться царской амнистией тем, кто придет с повинной, и решили борьбу продолжать. Но взгляды братьев на пути этой борьбы, как выяснилось, были разными. Что касается Винцентия, то он горячо доказывал: повстанцы должны двигаться во Францию, где будут сформированы польские легионы, которые призваны сыграть важную роль в создании независимого Польского государства.

Февраль 1832 года... Нестерпимо тяжелым, но по своему радостным стало это время для Мигурского и его товарищей. С одной стороны, горечь поражения, острая, еще не привычная тоска по родине, житейские неурядицы, мучительная неуверенность в завтрашнем дне, а с другой - манящие дали неизведанных дорог, новые города и страны, свежевыкрашенные каменные дома под красной черепицей, зеленые поля и аккуратно подстриженные деревья, приветливо улыбающиеся женщины, не уклоняющиеся и от приглашения к танцу... Много ли найдется молодых, здоровых парней, которых все это не выведет, хотя бы ненадолго, из состояния грусти и печали? Чем дальше уходили бывшие повстанцы, тем мельче казались им оставшиеся позади беды. Но тем яснее становилось, что кончилась одна полоса жизни и начинается другая, что необходимо до конца понять причины неудач, ибо без этого нельзя выиграть будущую битву. А каждый из них мечтал ринуться в бой, постоять за свое отечество, за его свободу и независимость.

... Около десяти тысяч бывших повстанцев нашли убежище на чужбине. Тысячи польских эмигрантов во Франции были размещены в нескольких военных лагерях ("депо"), из которых самые крупные находились в Безансоне и Авиньоне. От французского правительства эмигранты получали небольшое денежное пособие. Материальную помощь им оказывали французы, сочувствовавшие польскому освободительному движению. Переправляли деньги и с польских земель: вопреки строжайшему запрету, сбор пожертвований в пользу покинувших родину соотечественников продолжался.

В Безансоне Мигурский вошел в выборный "Совет поляков". Функции в нем были разделены на внутренние и внешние. К первым относились меры по поддержанию порядка в самом лагере, ко вторым - сношения с комитетами в поддержку поляков, сбор средств для помощи эмигрантам и, как подчеркивается в авторитетном исследовании А. Краухара, "принятие всех возможных мер, направленных к восстановлению истинной Польши, а ней той, которую создал в 1815 году Венский конгресс".

Большинство эмигрантов чувствовало себя бойцами армии, которая после необходимой передышки снова - и скоро - начнет боевые действия. Разговоры о предстоящей борьбе можно было слышать повсюду, только представления о ней были разными. Одни придумывали в своем воображении внешнеполитические комбинации для оказания давления на державы, владевшие польскими землями. Другие уповали на возобновление заседаний повстанческого сейма в Париже - им казалось, что это привлечет к польскому вопросу внимание не только правительств, но и так называемого "образованного общества". Третьи справедливо считали революционную Польшу органической частью революционной Европы, устанавливали деловые контакты с революционерами Франции, Италии и других стран, создавали легальные и нелегальные организации для борьбы с тиранией на всем континенте.

"Большую эмиграцию" с первых дней ее существования раскалывали политические разногласия, особенно обострившиеся в связи со спорами об оценке уроков восстания и выработкой программы действий на будущее.

В рассказе "За что?" на сей счет обронена такая фраза:

"Мигурский... с жаром и самыми розовыми надеждами рассказывал о революционном брожении не только в Польше, но и за границей, откуда он только что приехал...".

Об этом брожении толстой был осведомлен неплохо.

А уж Мигурский...

Постепенно среди эмигрантов созрел план возобновления вооруженной борьбы. Он вылился в экспедицию под руководством полковника Юзефа Заливского.

Далеко разнеслись слова воззвания, подготовленного Иоахимом Лелевелем: "Смелая сила народа свяжет и уничтожит деспотизм. Уже созревает разум народа, и скоро он восстанет против угнетателя. Приближается момент совершения великого дела...".

Наступление желанного часа предвкушали все истинные патриоты. Прокатилась волна митингов, в которых, наряду с поляками, участвовали политические эмигранты из других тран, в том числе России.

Будучи человеком энергичным, Мигурский оказался в самой гуще событий.

С полным одобрением вспоминает он деятельность Лелевеля, который по его оценке в воспоминаниях, "поддерживал боевой дух изгнанников и связывался со всякими масонскими обществами и карбонарскими организациями, существовавшими во Франции, в немецких княжествах и других странах, имея намерение, как это легко можно было понять, поднять всеобщую революцию".

Этому подчиняла свои усилия и масонская ложа Безансона, носившая выразительное название: "Твердость - надежда". Винцентия приняли там с распростертыми объятиями.

Ввел его в ложу майор Ю. Свенцицкий. И тот же Свенцицкий в январе 1833 года позвал Мигурского к себе и под большим секретом сказал: "Знаю, Винцентий, что ты хороший поляк и потому не имею необходимости таить от тебя что-либо. Отчизна наша требует помощи, поэтому мы пойдем в Польшу для ведения партийзанской войны, которую возглавил Заливский...". Помолчав, добавил: "Должен сообщить и то, что 19 марта 1833 года в Европе будет всеобщая революция, а потому мы должны поскорее выехать, чтобы заблаговременно прибыть в назначенное место".

На вопрос, согласен ли он участвовать в осуществлении замысла, Мигурский ответил полным согласием. Клятва, данная им, гласила: "... до последней капли крови буду сражаться за дело моей Отчизны и свободу моего народа, против деспотов, тиранов и их пособников".

8 февраля Мигурский выехал из Безансона, не попрощавшись ни с кем, даже с братьями. У него было 25 франков, данных ему Свенцицким; получил он также маршрут пути и список лиц, к которым мог обращаться, не опасаясь провала.

Что касается паспортов, то ни для него, ни для напарника его Петра Анкевича раздобыть их не удалось...

"Отобранные и двинувшиеся в путь эмиссары, - читаем в воспоминаниях нашего героя, - хорошо знали о том, как трудно будет нескольким десяткам людей сделать что-либо там, где несколько тысяч хорошо вооруженного войска должно было бы уступить значительно большим силам противника. Однако им было трудно хладнокровно взвешивать обстоятельства в тот момент, когда возникла, правда, слабая, но все-таки надежда, когда несчастная Родина требовала от них самоотверженного выполнения их сыновнего долга...".

Заливский, по его собственным уверениям, собирался завербовать во Франции до двух тысяч участников экспедиции. Фактическая численность людей, отправившихся в Польшу, оказалась несравненно меньшей: 70-100 человек.

Социально-политическая программа экспедиции не могла привлечь под знамена задуманного похода сколько-нибудь щирокие слои шляхты и практически не затронула крестьянства. Сам Заливский и его единомышленники, оказавшись в Королевстве Польском, искали поддержки в помещичьих именьях, последователи Лелевеля пытались привлечь на свою сторону крестьян, но делали это неумело, не предлагая, прежде всего, удовлетворявшего крестьянство решения аграрного вопроса. И в результате партизанские группы оказались в изоляции. Сыграло роковую роль и то, что царские власти, заранее проведавшие о вторжении, усилили гарнизоны и создали подвижные отряды, предназначенные специальной для преследования мелких групп.

"... Силы были слишком несоразмерны, и революция была опять задавлена...". Это строки из рассказа "За что?".

Да, план сорвался и на сей раз, экспедиция Заливского провалилась.

Началась расправа царских властей над захваченными ее участниками. Пример мужества показал А. Завиша. Перед казнью он отверг напутствие ксендза и взошел на эшафот со словами: "Когда бы у меня было сто жизней, все бы их я отдал Отчизне".

Ка кни горько, но многие эмигранты, проделавшие большой и трудный путь из Франции, просто не успели найти свое место в борьбе. Среди таких был и Мигурский. Он делал все, чтобы стать в строй действующих борцов за свободу. Новым актом его решимости бороться с оружием в руках явилось вступление в отряд К. Борковского - там собирались, несмотря на предшествующие неудачи вторгнуться во владения царской России. Но не осуществилось и это предприятие.

Анкевича вскоре арестовали. Оставшись один, Мигурский часто переезжал с места на место. Менялись дома, в которых он находил пристанище, менялись спутники по вынужденным путешествиям. Только мысли-заботы оставались прежними: что делать дальше? Как продолжать борьбу за свободу своего народа и всего человечества?

Весной 1834-го, когда в Галиции начались особенно рьяные преследователи "пришлого элемента" и местных подпольщиков, от каждого из участников потребовался выбор окончательный. Сложить оружие? Действовать? Был момент, когда Мигурский, по собственному признанию, решился было навсегда отойти от тайных комитетов и поселиться в Галиции под чужим именем. Однако состояние моральной депрессии продолжалось недолго. Вскоре состоялось важное конспиративное совещание, на которое был приглашен и он. На этом совещании М. Ходзько объявил о решении отложить партизанские приготовления до более подходящего времени, пока же всемерно распространять "Общество карбонариев" и вместе с ним "Общество друзей народа". В тот самый день Мигурский стал членом этой организации.

Процедура приема предусамтривала, прежде всего, ознакомление вступающих с целями конпираторов.

Цели были вполне определенными: "Каждого человека без различия сословной принадлежности и вероисповедания считать равным себе и видеть в нем брата. Поддерживать ближних и помогать им, а особенно членам Общества, не щадя своей жизни там, где речь идет об угнетении правительством или господами. Всех власть имущих считать за тиранов и деспотов и стремиться к их уничтожению".

После знакомства с программой каждый вновь принимаемый должен был принести клятву. Его вводили с завязанными глазами в затемненную комнату, тербовали положить руку на обнаженный клинок палаша, а затем повторить: "Клянусь и обещаю, что, вступая в Общество по собственной воле, я обязуюсь следовать объявленным мне принципам и выполнять вытекающие из них требования, что я товарищей своих не выдам, что знаков для взаимного опознания никому постороннему не покажу и пользоваться ими без необходимости не стану. Клянусь и обещаю, что угнетенному брату моему в помощи не откажу, даже если это будет угрожать моей жизни, оказавшись в руках врага, никого из принадлежащих к Обществу не назову и доверенных мне тайн не выдам, а в крайнем случае покончу жизнь самоубийством. Да поможет мне бог!".

Впереди у Мигурского и его товарищей был новый этап борьбы, требовавший не меньшей самоотверженности и, конечно, безграничной веры в окончательную победу их дела.

Книги