... Главный интерес жизни Альбины был Мигурский.
В ее глазах это был величайший герой и мученик,
служению которому она решила посвятить свою жизнь.
Лев Толстой. "За что?".

У слияния реки Урал и его правого притока Чагана в 1614 году был основан казачий форпост. Казаки-воины, превратившись в землекопов, клотников и каменщиков, возводили крепостные валы, башни и избы. Яицкий городок рос как единственный крупный населенный пункт на длинном пограничье с безбрежными казахскими степями. Постепенно в нем все более концентрировалось управление обширной территорией, и здешние обитатели не без гордости называли его "столицей области яицкого казачьего войска".

Яицкие казаки были преданнейшими сподвижниками Пугачева. Они решительно стали по его знамена, выдвинув из своей среды многих бесстрашных людей, которые повели за собой других. Когда 30 декабря 1773 года пугачевские отряды вступили в Яицк, жители, по словам А.С. Пушкина, приняли Пугачева с восторгом и тут же, вооружась чем ни попало, с ним соединились". Сам Пугачев руководил осадой хорошо укрепленного Кремля - сердцевины городка. Здесь, по настоянию старых казаков, справил он свадьбу - женился на местной казачке Устинье Кузнецовой.

Само имя города вызывало лютую ненависть у самодержицы российской и ее приближенных. После подавления Крестьянской войны под руководством Пугачева Яицкого городка, или Яицка, на карте не стало: он был переименован в Уральск. Как говорилось в указе Екатерины II - "для предания всего случившегося полному забвению". Тогда же яицкое казачество стало именоваться уральским, лишилось всякой самостоятельности, в том числе права выбора наказного атамана (его назначал царь). В город был введен постоянный солдатский гарнизон.

В этом-то гарнизоне несколько десятилетий спустя и оказался Винцентий Мигурский, облаченный в шинель рядового 1-го линейного батальона Отдельного Оренбургского корпуса.

К середине 30-х годов Уральск имел 10-12 тысяч жителей. Все большее значение в это время приобретал он как спорный пункт продвижения торгового капитала на восток. Выгодное географическое положение способствовало тому, что тут развертывалась усиленная торговля между уральцами и казахами. В 1834 году в городе были основаны две постоянные ярмарки - Петровская и Воздвиженская. Сюда стекались караваны верблюдов, навьюченных шерстью, овчинами, войлоком, сгонялись табуны скота. Ярмарки становились центрами оптовой торговли рыбой.

Рыболовство отражалось на многих сторонах здешней жизни в любую пору года. Зимою, например, интересы концентрировались на багрении - подводном лове рыбы. На успех в нем могли рассчитывать только зажиточные люди. Большинство уральцев не имело даже небольших сумм для оплаты "ярлыка" на право багрения и вынуждено было за скромную мзду уступать его, это право, людям зажиточным.

Первые предприятия, появившиеся в Уральске, вели переработку рыбы и скота; на каждом из них работало от трех до семи человек. В 1834 году открыли войсковой конный завод - то было уже дело покрупнее, событие примечательное.

Уральск представлял собою город контрастов. В центре Уральска вольготно размещались местные богатеи и вообще люди знатные; на неблагоустроенных окраинах, в полуразвалившихся избушках, ютилась беднота. После опустошительного пожара 1821 года застройкой руководил итальянец Дальмедино, но его проекты осуществлялись медленно. Правда, в 1836 году город украсился Казанской церковью с интересно выполненными фресками, а год спустя был торжественно заложен православный собор Александра Невского (строился он затем тринадцать лет). Всн остальное строительство, особенно за пределами центральной части, велось так же бессистемно, как прежде.

В 30-х годах в Уральске появилось первое учебное заведение. То было трехклассное училище, в котором постигали азы наук дети верхушки казачьего войска. Медицинскую помощь населению оказывали тогда два-три частнопрактикующих врача. Первую аптеку открыл Франц Миллер.

Что касается первой больницы, первой библиотеки, то их появление здесь относится уже к концу пятидесятых - началу шестидесятых годов.

Таков был этот город на берегу Урала, или, как его упорно называли местные жители, - Яика. Реки, о которой слагались песни и легенды. В них нередко звучали имена Степана Разина и Емельяна Пугачева - боагтеям ненавистные, а простому люду дорогие по-прежнему.

В годы, описываемые в книге, на улицах Уральска все чаще появлялись новые лица. Незнакомцы, как правило, были в солдатской форме. Один из них - бывший ротмистр Ахтырского гусарского полка Егор Ермолаевич Пфейлицер-Франк; после восстания на Сенатской площади в Петербурге он оказался в Петропавловской крепости, а оттуда был препровожден на службу в гарнизон Уральска.

Линейный батальон, составлявший основу гарнизона, пополнялся теми, кого отправляли в Оренбургский край за участие в крестьянских и солдатских бунтах, в студенческих и офицерских кружках - отправка в солдаты была излюбленной мерой наказания в эпоху Николая I.

Звучала в городе и польская речь. После подавления восстаний 1830-31 годов все новые и новые группы повстанцев прибывали в Отдельный Оренбургский корпус, части которого несли службу в удаленных и глухих местах на восточных окраинах Российской империи.

Муштра до изнеможения, слежка за каждым шагом, участие в походах и вылазках, сопряженных с опасностями для жизни, а, главное, оторванность от всего, что было дорого сердцу, от близких и друзей, от родных мест - все это больно било по изгнанникам, повергая их в уныние.
тосковал, попав в Уральск, и рядовой Мигурский.

Тосковал по родной своей Польше... по делу, которое, как и раньше, будоражило его душу... по Альбине, оставшейся в далеких Паневцах.

Надежда на то, что они соединятся и будут счастливы, рухнула с его арестом, и, особенно, с отправкой сюда, в этот невесть где находящийся городок. После долгих и тяжелых раздумий, еще в пути, Винцентий решил расторгнуть обручение.

Из Уральска он написал об этом в Паневцы:

"Альбина! Единственный и постоянный предмет моих чувств! Законы и обычаи наши священны, и даже расстояние в 3 тысячи верст, которое нас разделяет, не может повлиять на них, и на меня тоже. Сомневаться в тебе, зная твой характер, я также не имею оснований. Но когда подумаешь о том, какое влияние оказывают в подобных случаях бег времени и другие препятствия, что может сделать, наконец, сама человеческая природа... Клянусь честью, я освобождаю тебя от данного слова, хотя мне в жизни не останется ничего, кроме страданий... Молю небо, чтобы оно дало тебе благоразумие".

... В списочный состав 1-го Оренбургского линейного батальона Мигурский был зачислен в феврале 1836 года. Тогда же начались занятия на плацу и в экзерцисгаузе, муштра и "словесность", наряды очередные и внеочередные, гнетущий ужас бесконечно долгих вечеров в мрачной казарме - все то, что так его пугало и отталкивало.

Но день за днем узнавал в своей роте и людей, с которыми можно было прошлое вспомнить, бедой-надеждой поделиться. Более других пришелся по сердцу Игнаций Прондзинский. Подолгу беседовали соотечественники о событиях, участниками которых были, о вестях, которые доходили из Польши, обо всем, что волновало. Игнацию Мигурский рассказывал и об Альбине, их любви, своих сомнениях. Все глубже, все острее сознавал: приезд сюда был бы для нее губительным.

В один из дней из Оренбурга прибыл приказ о передислокации в далекое Ново-Александровское укрепление на Мангышлаке. Больной вопрос решался сам собою: туда Альбина ен смогла бы добраться никак.

Укрепление было основано в 1834 году. Об этом событии военный губернатор Перовский сообщал в Петербург, Нессельроде, в весьма возвышенных тонах: "Милостивый государь, граф Карл Васильевич! 22-го числа июля происходило торжественное освящение Ново-Александровского укрепления. В 8 часов по полуночи произведен развод и церковный парад, по окончании коего выстроились команды в каре, посреди коего поставлен был налой. По совершении благодарственного с коленопреклонением молебствия, при возглашении многолетия всемилостивейшему монарху и всему императорскому дому, произведен с новых крепостных валов 101 пушечный выстрел. Засим освящено укрепление и первые его здания... Всему отряду выдана двойная мясная и винная порции. К сему торжеству собралось множество ордынцев в праздничных нарядах, которые привели лучших лошадей на скачку и приготовились к другим народным увеселениям... Вечер кончился множеством пущенных ракет, изумивших степных наших посетителей...".

Но то был, так сказать, праздник. А в праздник все представляется в розовом цвете. Мигурский, оказавшись в укреплении два года спустя, восторга по поводу увиденного не испытал.

Гарнизон состоял из двухсот солдат линейного батальона, такого же по численности отряда Уральского казачьего войска и артиллерийской батареи неполного комплекта. Служба была беспокойной. Частые набеги хивинцев, раздоры между племенами заставляли находиться в постоянной готовности, а - нередко - отправляться в степь, чтобы защитить мирных жителей и разогнать их обидчиков. Пушки расчехлялись то и дело, орудийные выстрелы раскатывались громким эхом.

За два года существования укрепления близ него образовалось довольно большое кладбище. Гарнизон косили, главным образом, болезни - скорбут, лихорадка, дизентерия. Тяжело переносили солдаты бесконечную, почти тропическую жару; мухи, доставляемые зноем, усиливались отсутствием питьевой воды. Потребляли воду тухлую, продукты порченные, и смерть свирепствовала беспощадно, унося одну жизнь за другой, оченьс коро оставляя от прибывшей роты взвод. Тогда из Уральска подсылали пополнение - "нижних чинов", отправленных туда за провинности и, прежде всего, за выступления против "законной власти". Мангышлак был пострашнее многих и многих тюрем. Попасть сюда часто означало расстаться с жизнью.

Николько не уклоняясь от отправки в Ново-Александровское укрепление, ни в коей мере не стараясь избежать этой участи, Мигурский, по его словам, надеялся, что скорая смерть прекратит страдания: в "лучший мир" отправится он сам, а коль так, то от выполнения обещания будет избавлена Альбина - ей уже не придется ехать на край света.

И все-таки, выступая в поход, оставил Игнацию свой новый адрес. Винцентий боялся встречи - и стремился к ней, не хотел верить в возможность ее и - не мог не верить.

Командир роты, относившийся к Мигурскому с участием, по прибытии в укрепление предложил было ему поселиться вместе. Но вмешался комендант, пригрозивший поручику ответственностью за "фамильярность" с "нижним чином". Офицер понимал: если комендант отправит рапорт, не миновать ему тяжелых последствий. Скрепя сердце, подчинился, и Мигурский перенес свой нехитрый скарб в казарму.

Однажды почта принесла ему пакет. В нем были письма, деньги и... обручальное кольцо.

Альбина давала знать: своему слову она верна.

Письма читались-перечитывались бесконечно. Он уходил в степь и там, уединяясь, вновь и вновь читал дорогие строки от любимой. Как-то увидел его за чтением комендант.

- Что тут делаешь? - спросил он Мигурского.

- Читаю письмо, - ответил тот, стоя, как велел устав.

- От возлюбленной?

- Так точно.

- Что же, сюда она хочет приехать?

- Обязательно приедет.

- В крепость?

- И будет жить в казарме! - уже не сдерживая чувств, отрезал Винцентий.

Дни шли своей чередой. Офицеры беспробудно пьянствовали: водка и карты были для них единственным развлечением. С наступлением долгой и суровой зимы разгул только усилился.

В середине зимы из Оренбурга прибыл полковник Мансуров с пятьюстами казаками - они принесли с собою свежие новости о жизни "на воле". Но разузнать удалось немногое: отдохнув два дня, отряд двинулся дальше, в глубь необозримой пустыни. С ним отправился и Вольмер, плац-адъютант укрепления. Мигурский знал его как участника восстаний 30-х годов; ревностной службой он добился производства в офицеры, и вот теперь ушел в экспедицию, которая, в случае удачи, могла открыть ему путь в родные места.

Наверное по совету Вольмера, комендант возложил на Мигурского часть обязанностей, исполнявшихся плац-адъютантом. Обязанности не были слишком обременительными - тем более в столь небольшом военном поселении, да еще зимой, когда оно оказалось отрезанным от всего мира.

Ни новых людей, ни переписки...

Что принесет ему 1837-й?

Как решит он их с Альбиной судьбу?

... Письмо, полученное командантом в начале навигации по Каспию, содержало приказ о возвращении Мигурского в Уральск.

Укрепление на Мангышлаке он покинул за три месяца до истечения назначенного срока.

По Каспийскому морю в Гурьев-городок на кусовой лодке, от Гурьева до уральска на лошадях - таким был этот его путь.

Путь надежды...

А вскоре по прибытии в Уральск Мигурский получил письмо от Альбины. Она отправила его из Москвы.

"Завтра, самое позднее - позлезавтра я должна отсюда выехать, за двенадцать дней, согласно договоренности с ямщиком, буду в Симбирске, а за двадцать с чем-то - у тебя... Дорогой! Будь уверен, что я никогда не перестану тебя любить. Твоя навеки...".

Каждый день отправлялся Винцентий в степь, и всегда вдоль оренбургского тракта. Пять-шесть верст - с единственной надеждой: авось появится на горизонте экипаж, в котором едет его суженая. Часами сидел у большой дороги, вглядываясь в даль и думая о своем, сокровенном.

Прошло две недели. И вот... "Приехала, жду в здешнем заезжем доме. Альбина". Незнакомая женщина постучалась в дверь и протянула записку как раз в то время, когда Мигурский собирался в ежедневный свой вояж навстречу любимой. В руках его было охотничье ружье - непременный спутник в хождениях по степи. Прочтя записку, Винцентий обезумел от радости. Из ружья, брошенного им на кровать, раздался выстрел, который едва не стоил жизни его товарищу, находившемуся поблизости. Но Мигурский даже не заметил этого и стремительно выбежал на улицу...

... Путешествие Альбины было долгим и опасным.

На Днепре, где она оказалась во время бури, шквальный ветер оборвал тросы парома. Несколько часов не могли совладать с ним паромщики; едва-едва сумели прибиться к берегу.

За Симбирском девушка сквозь сон услышала о задуманном возницей и его компаньонами ограблении "богатой польки". Выхватив пистолеты и взведя курки, она ошеломила разбойников, не ожидавших такого отпора. (Между прочим, пистолеты Альбина привезла в Уральск со взведенными курками, так как не знала, как вывести их из боевого положения).

Были и другие происшествия. В результате их она лишилась части денег и ценностей. Сокрушалась, однако, лишь по поводу утраты обручального кольца - "дурная примета". Впрочем, вопреки приметам, они чувствовали себя вполне счастливыми. Еще бы - наконец-то вместе!

В Уральске костела не было. Не было и ксендза. Огромный край, с сотнями католиков, разбросанных по всей его территории, находился на попечении "отца префекта" - Михаила Фаддеевича Зеленки, в монашестве Кандида. Он тоже оказался в этом краю не по собственному желанию - его выслали из родных мест за то, что, будучи инспектором Гродненской гимназии, вступился за своих учеников, которых в 1833 году обвинили в связях с эмиссарами. Гимназию быстро закрыли, а ее префекта повелели "удалить в одну из отдаленных губерний империи под строгий надзор".

В Оренбурге Зеленке жилось трудно - долгое время он был - официально - не у дел. Только в 1839-м последовало "монаршее соизволение" на утверждение его ксендзом Отдельного Оренбургского корпуса. Но еще в 1837-м именно Зеленке довелось венчать Винцентия Мигурского и Альбину Висневскую.

Не обошлось без проволочек, оттяжек и - потому - новых волнений.

Ксендз в вопросах веры (и соблюдения религиозных обрядов) был совершеннейшим педантом. Получив письмо Мигурского, в котором тот просил о незамедлительном приезде в Уральск, он ен поехал, ответив, что не видит паспорта Альбины и письменного разрешения на брак от ее родителей. Паспорт и разрешение отослали. Но оказалось, что требуется еще и согласие парафиального ксендза.

Выведенный из себя, жених написал Зеленке письмо: "Моя невеста, живя в одиночестве, вынуждена выслушивать всякие двусмысленности от местных жителей, которые осуждают ее, перетолковывая в меру своей испорченности значение моих к ней визитов, естественных и неизбежных в сложившейся обстановке. Если после получения этого письма, которое будет последним, вы, досточтимый ксендз, не приедете, то я, чтобы вывести ее из такого неудобного положения, буду вынужден перейти в греко-российскую веру и принять благословение от попа, а потомки пусть рассудят, кто из нас в этом виновен!".

Угроза подействовала. Ксендз прибыл в Уральск, и 24 июня 1837 года венчание состоялось. Торжественная церемония - из-за отсутствия костела - происходила в доме командира батальона подполковника Повало-Швейковского.

Первая в городе католическая свадьба привлекла общее внимание, но официальных гостей было не слишком много. Из соотечественников молодые пригласили Игнация Прондзинского, Тадеуша Жабицкого и Яна Злотковского - все трое попали в эти места за участие в восстании 1830-1831 гг. Из "именитых" за свадебных столом оказались хозяин дома, Повало-Швейковский, и приехавший в Уральск с инспекцией генерал-майор Циолковский. Не обошлось без обид: позвали далеко не всех, кто на приглашение рассчитывал. Впоследствии это дало себя знать - некоторые из "обойденных" не скрывали злобы и вымещали ее на Мигурских, используя любой повод.

"... Как супруги, мы были бы самыми счастливыми, если бы... столкновения с жителями это счастье нам не портили", - вспоминал Винцентий. Особенно запомнился ему инциндент с казачьим офицером Чертороговым. Это был тот самый Черторогов, о котором Тарас Шевченко писал в повести "Близнецы" и в "Дневнике". Поэт вспоминал, как казаки-староверы во время экспедиции на Аральском море, увидев его с широкой бородой, решили, что встретили мученика за веру и коленопреклонно испрашивали у него благословения. По меткой характеристике Шевченко, Черторогов и сам был одним из этих "беспримерных дурней".

О сути сего инциндента мы знаем из жалобы Альбины военному губернатору В.А. Перовскому.

"В прошлом свободная и независимая дворянка, я решилась октазаться от всего, чтобы последовать сюда за несчастным женихом и нынешним моим мужем. При этом я никогда не предполагала, что, исполнив свое намерение с благосклонного разрешения властей, я буду окружена величайшей грубостью, примером которой может служить вчерашний случай.

В половине девятого вечера, возвращаясь с моим мужем после прогулки домой, мы встретили майора Черторогова, на одежде которого не было погон. Мой муж, узнав его и помня свое положение, приложил руку к головному убору, чем отдал честь его офицерскому званию. Между тем майор, неизвестно по каким причинам, задержав нас на улице, угрожал нам палкой и оскорблял мужа, доказывая, что он его не поприветствовал.

Если бы даже так было, господин генерал, неужели нет другого способа искать удовлетворения со стороны моего мужа, как пускаться в грубости, позорящие офицера?".

Черторогов, по распоряжению губернатора, был наказан домашним арестом. Это утихомирило ретивых, но не всех и не окончательно.

Было бы, однако, ошибочным делать вывод о негативном отношении уральцев к молодой чете. Да, недруги (или недоброжелатели) у нее были. Но все больше становилось друзей.

Особенно близко Мигурские сошлись с матерью и дочерью Сычуговыми. Незадолго перед тем они возвратились из Петербурга, где глава семейства нес офицерскую службу; уехали оттуда после того, как он умер.

Сычугова-младшая, Мария, привязалась к Альбине словно в родной сестре. Вместе совершали они прогулки по городу, привлекая внимание жительниц Урала непривычными нарядами, и особенно зонтиками, которые были здесь совершеннейшей диковинкой. Через три месяца после свадьбы Мигурских шестнадцатилетняя Мария тоже вышла замуж, но, живя по соседству, дни напролет проводила с Альбиной: женщины занимались рукоделием, обсуждали новости, болтали о "всякой всячине". Юная казачка совершенствовалась в знании французского, уроки которого еще раньше ей давал Мигурский. Вместе им было интересно, общение украшало жизнь...

Нехитрое хозяйство Мигурских старательно вела приехавшая с Альбиной Магдалена Закжевская, горничная и экономка одновременно. Магдуся (как ее называли Мигурские, несмотря на 38-летний возраст), приехала с Альбиной из Галиции. Девчонкой Закжевскую определили в дворовые. Альбине она прислуживала еще тогда, когда паненка была ребенком. Преданность ее своей хозяйке не имели предела. Маленькую горбунью отличали природный ум и здравый рассудок. О многом она судила в высшей степени метко. Слово, сказанное ею, часто несло заряд истинного остроумия. Магдалене было известно множество песен, поговорок, коленд, псалмов. Маленькая головка, запавшая между плечами, хранила безмерное богатство народной мудрости.

... В конце сентября 1839 года Альбина родила дочь.

Теперь Мигурских стало трое - трое невольников.

Как будет дальше?

Супруги все больше тосковали по родине, и тоска обжигала сердца.

Книги