Мигурского судили и приговорили за побег к прогнанию сквозь тысячу палок. Его родные
и Ванда, имевшая связи в Петербурге, выхлопотали ему
смягчение наказания, и его сослали на вечное поселение
в Сибирь. Альбина поехала за ним.
Лев Толстой. "За что?"

Жандармы, препровождавшие Мигурских из Саратова в Уральск, доставили супругов прямо в полицию.

 Полицмейстер Логинов, принимая Мигурских, обрушился на беглеца каскадом брани. Но тот сразу же осадил полицейского начальника и заставил его прекратить оскорбления.

 Терять винцентию было нечего, и он всем своим видом, всем поведением подчеркивал непреклонную решимость уберечь от посягательств то последнее, то единственное, что не могли у него отнять, - честь личную и честь жены.

 Альбину со служанкой отправили в тот же дом, в котором они жили до отъезда. Мигурского отвели под конвоем на гауптвахту - заточение, как понял сразу, должно быть долгим и строгим.

 Всякими правдами и неправдами узник ухитрялся узнавать, что происходит за стенами каземата, как, в каком направлении подвигается следствие. Более всего, кажется, тревожила его судьба тех, кто способствовал побегу. Привлекли к ответу старого, больного Левинского. Под угрозой наказания был Михал Сенкевич - повстанец 1831 года, хороший, верный товарищ. На первом же допросе в Уральске Мигурский заверил, что ни Левинский, ни

 Сенкевич о его намерении бежать не знали и не подозревали; твердо стоял он на своем и во время очной ставки. В результате того и другого из-под ареста освободили.

 Как мог, Винцентий старался облегчить положение Альбины и Магдуси. Твердил одно и то же - действительно шел к Уралу, чтобы утопиться, но прорубь замерзла, нужен был инструмент, отправился за ним домой. Но тут, увидев жену, отказался от своего намерения и решил предпринять попытку побега. Решил сам, никакого предварительного сговора с женой и прислугой не было.

 В допросах проходили день за днем. Альбина, вместе с Марией, которая во всем ей помогала, нашли лазейки, через которые поддерживали с Мигурским связь - связь постоянную и надежную. Винцентий исправно получал от них еду, белье, бумагу и все другое, ему необходимое. Туда и обратно шли записки, письма. Так продолжалось на день и не два - довольно долго. Пока не сообщил куда следует какой-то соглядатай. Внезапный обыск подтвердил его донос. Заслон стал гораздо строже. Мигурскому пришлось допольствоваться и арестантской пищей, и арестантским бельем. Что касается записок, то их все-таки умудрялись передавать - не так часто, как прежде, но все же достаточно исправно.

 В один из дней под дверь камеры Мигурского был подсунут листок, исписанный почерком Марии.

 Он прочел:

 "Утром тебя вывозят в Оренбург, чтобы предать военному суду. Альбина остается здесь. Все средства употреблены, чтобы тебе позволено было с ней попрощаться, но все оказалось тщетным. Попробуй сам, проси, добивайся, может быть ты окажешься счастливее. А я уверена только в том, что та, которая это пишет, была, есть и будет самой несчастной из живущих. М".

 То была записка и доброго друга, и любящей женщины. "Читая эти слова, - вспоминал много лет спустя Винцентий, - я впервые понял, какие чувства ко мне были скрыты под ее дружбой..."

 Свидания с женой, несмотря на самые настойчивые его просьбы, Мигурского не разрешили. Но предприимчивая Мария, точно узнав о времени отправки арестанта, ушла с Альбиной на окраину города и там, украдкой, они смогли увидеть близкого их сердцам узника, смогли хотя бы издали, знаками попрощаться с ним.

 Мигурского везли дорогой, которая была, можно сказать, исторической. По ней следовали в ссылку многочисленные представители различных общественных, национально-освободительных движений - русские и поляки, украинцы и греки, крестьяне восстания 1773-1775 гг. "Проезжая через Озерную, - писал потом Мигурский, - я ночевал в доме, в котором известным Пугачевым быд убит комендант этой крепости Крылов; жена его только мольбами спасла себя и четырехлетнего сына, а из него позже вырос знаменитый русский баснописец, на памятник которому была объявлена подписка". В записи многое от легенды (хотя действительно, отец Крылова участвовал в боях против Пугачева, а будущий коассик русской литератыры помнил дни пугачевской осады Оренбурга и даже рассказывал о них Пушкину). Но и впрямь станица Озерная была связана с Пугачевщиной, а приведенные мумеарные строки убеждают в том, что Мигурский интересовался всем этим довольно живо.

 И вот - центр края, Оренбург. А в нем - комендантское управление, или ордонансгауз. Плац-адъютант Лукин, а затем и плац-комендант Халецкий расписались в принятии доставленного арестанта. Его судьба отныне была вручена им.

 Снова обратимся к документам из архивного дела N 11604.

Господину коменданту

Отдельного Оренюургского корпуса

 Рапорт Начальника штаба

 Исправляющий должность наказного атамана Уральского войска полковник Кожевников представил ко мне следствие, произведенное над рядовым линейного Оренбургского батальона N 1-го Винцентием Мигурским.

... Сделав распоряжение о предании Мигурского суду при Оренбургском ордонансгаузе,.. имею честь донести об оном, присовокупляя, что как по этому следствию обвиняется и жена Мигурского Альбина, в укрывательстве его и в тайной с ним переписке, а из донесения полковника Кожевникова видно, что она беспокойного характера, а из донесения полковника Кожевникова видно, что она беспокойного характера, то для пресечения ей сношений с мужем, которые может иметь при предании ее в Оренбурге суду, я полагал бы поступок Мигурской вместе с нею передать в экстракте на законное постановление в Бузулукский уездный суд...

Генерал-майор Рокоссовский.
29 октября 1840 года.

 Ограничимся здесь, однако, лишь этой официальной бумагой - в переписке властей по поводу Мигурских и совершенного ими "преступления" одной из многих.

 Об Альбине речь пойдет далее. Пока на первом плане у нас винцентий - над ним суд уже совсем близок.

... В ордонансгаузе судили многих.

 Старожилам города, основанного сто лет тому назад, особенно памятен был процесс над молодыми офицерами - членами тайного общества, дерзнувшими в двадцатых годах записать в Уставе своего содружества:

 "I. Оренбургское тайное общество составлено с целию политической.

II. Цель его есть изменение монархического правления России и применение лучшего рода правления к выгодам и свойствам народа для составления истинного его благополучия..."

 В организацию проник провокатор и она оказалась разгромленной. В 1827 году офицеров судили и расправились с ними так же безжалостно, как за год до того с участниками восстаний в Петербурге и Василькове - членами тайных обществ декабристов, встретившиеся с ними в Сибири, на каторге.

 Есть книга - "Записки Несчастного, содержащие Путешествие в Сибирь по канату". Ее автор - один из организаторов Оренбургского тайного общества Василий Павлович Колесников (рассказы Колесникова записал и литературно обработал видный деятель движения декабристов В.И. Штейнгель). На страницах книги мы находим яркие описания и суда в ордонансгаузе, и приведения приговора в исполнение.

 В книге, между прочим, упомянут Халецкий - тогда адъютант батальона, а теперь плац-комендант. Отчим Колесникова, он глубоко переживал то, что случилось с Мигурским.

 Перед судом Винцентий был тверд. Присутствие духа его не покидало. Он решительно отвергал все наносное. Например, утверждения Еремина о том, что при поимке пытался подкупить урядника, обещая ему шесть тысяч рублей (казак, желая представить себя в лучшем свете, всячески подчеркивал и геройство свое, и бескорыстие). Снова и снова отводил подсудимый всякого рода подозрения в том, что в осуществлении задуманного супругам помогали ссыльные поляки и некоторые другие житель Уральска. Нет и нет, заявлял он, беря на себя все.

 Судьи никак не могли поверить, что в течение многих месяцев Мигурский скрывался в доме, где постоянно бывали люди, и ничем, никак себя не выдал.

 В некоторых из допрашивавших подсудимый обнаружил очевидное сочувствие к нему; их поведение, писал он впоследствии, "отличалось подлинным пониманием, деликатностью и ощущением, что если бы зависело от них, то они велели бы меня освободить".

 Когда был задан вопрос о его претензиях, его просьбах, Мигурский выразил одно-единственное жедание: получить разрешение написать письмо жене, томившейся неведением в Уральске. Он просил об этом очень взволнованно и просьба его дошла до судей. На следующий день презус военного суда полковник Кизерицкий, проконсультировавшись с кем следовало, испросив соответствующие распоряжения свыше, заявил Мигурскому, что ему следует обратиться с личным письмом к генералу Рокоссовскому, вершившему в отсутствие Перовского все дела в корпусе и в губернии.

 Советом Винцентий воспользовался. Письмо на имя Рокоссовского было отослано без промедления.

 Генерал ответил на этот раз согласием.

 После продолжительного перерыва Мигурский получил, наконец, возможность обратиться к той, о которой думал, тревожился на протяжении всего этого времени, всегда и везде, каждый день и каждую минуту.

 Строки письма дышали нежностью и беспокойством. С нетерпением ждал он ответа.

 Его не было. Альбина тоже продолжала молчать.

 Почему? Что случилось? Жива ли?..

 Она была жива, квартировала в том же доме казака попова и непрестанно думала о Винцентии, его и их судьбе, его и их будущем.

 Альбина писала сестре Винценте и брату Антонию - убеждала выехать в Петербург, добиться аудиенции у царя, просить, хлопотать, умолять о возвращении Мигурским свободы и права вернуться на родину. Не ей самой, а именно им - ни на мгновенье не могла она и подумать о разлуке с тем, кого любила и кому была предана более всего на свете.

 Снова и снова возвращалась Альбина к начатому ею письму к шефу жандармов Бенкендорфу, вкладывая в него слова особой убедительности, формулируя доводы, которые должны были растопить даже самое черствое сердце.

 Письма до адресатов не дошли. Как это случилось, сказать трудно. Альбина надеялась на помощь Марии и ее матери - самых близких к ней людей в Уральске, но... оказались эти бумаги в следственном деле. Скорее всего, были перехвачены при отправке.

 Она этого не знала. Она ждала и надеялась.

 Чувствовала себя Альбина плохо. Здоровье, и без того не крепкое, очень пошатнулось в результате житейских передрязг последних месяцев.

 Однажды у нее случилось кровохарканье. Неужели подходит роковой час? Неужто суждено умереть на чужбине, вдали от близких, от Винцентия?

 Снова письма - в разные адреса. Что еще могла она предпринять, живя, без права выезда, в Уральске, не имея никакой связи с мужем, постоянно ощущая на себе настороженные взгляды уже промахнувшихся однажды надсмотрщиков?

 Вот еще несколько листков из архивного дела N 11604 - ее письмо и переписка о ней.

Альбина Мигурская - губернатору Перовскому

... Долгое время не имея сношений с отечеством и родными, давно лишилась я последнего состояния... Два месяца я кое-как содержала себя распродажей имущества и небольшими займами, ожидая всякую порчу пособия из дому. Но когда последний скудный запас истощился, то, не имея более других средств к содержанию себя и, находясь в болезненном состоянии, я вынуждена была в отсутствии г. атамана Кожевникова обратиться к исправляющему его должность полковнику Бизянову, прося из казны денежного займа на свое содержание и лекарства, с обязательством уплатить долг при получении отправленных мне денег.

 На сие через две недели поступил ответ, что об этом писано было в Оренбург, но в просимом денежном пособии мне отказано.

 Начальству (чрез которое посылаю письма на родину) известно, что неоднократно я писала о присылке мне денег, как равно известно из писем с моей родины, здесь задержанных, что в Каменецкой почтовой экспедиции год уже как лежат адресованные нам деньги и что почтмейстер для высылки сих денег ожидает верного известия о моем местопребывании.

 Но сообщение прекращено, и я, не имея власти распоряжаться собой и своими письмами, не имея ни помощи от правительства, ни даже средств к получению собственных денег, принуждена терпеть крайнюю нужду.

 Повергая себя попечительству Вашего превосходительства, осмеливаюсь утрудить Вас всепокорнейшею просьбою - приказать выдать на содержание моего несчастного мужа сто рублей с тем, чтобы эти деньги, как и мне самой разрешенное денежное пособие, были бы удержаны из присланных нам денег.

... Горестное мое положение не может быть чуждо Вашим чувствам, чтобы я сочла нужным распространяться о важности этой милости...

 На письме - вернее, переводе письма с французского - дата получения его губернаторской канцелярией: 18 апреля.

 И тут же собственноручная резолюция начальника края:

 "Выдать сто рублей из суммы для бедных, а касательно просьбы ее о соединении с мужем, то объявить, что после происшедшего она потеряла всякое право на подобное снисхождение".

 Эта категорическая резолюция, без всякого смягчения, была передана в Уральск, где ее и объявили Альбине Мигурской. Что касается ста рублей, то их записали в расход "на благоугодное и полезное"...

Губернатору Перовскому - от Винценты Висневской

... Сестра моя Альбина... проживает в г. Уральске, и ей не позволен выезд на родину... Не получая ответа на свои письма, я сомневаюсь, действительно ли она находится в живых и дошли ли мои письма с деньгами и посылки в ее руки... Не получая от нее писем более года, я оплакиваю ежедневно ее участь и не знаю, куда и к кому обратиться. В связи с этим я и осмелилась всепокорнейше просить Ваше высокопревосходительство сделать распоряжение об уведомлении меня: жива ли она и где именно находится ныне, а также позволить ей написать мне хоть несколько строк. Сжальтесь над нашей участью, прикажите чрез кого следует истребовать надлежащие сведения и меня, прямо на имя мое, уведомить...

Винцента - Альбине

 Дражайшая моя сестрица! Не имея более года никакого о тебе известия и не получая ответов на неоднократные мои письма, не только к тебе, но и ко многим лицам, живущим в Уральске, о которых только слышала, ... я вынуждена обратиться с просьбою к Его превосходительству г. Оренбургскому военному губернатору, чтобы он благоволил тебе написать к нам хоть несколько слов...

... Три месяца тому назад я писала к тебе и послала 25 рублей серебром, но не знаю, получила ли ты их; теперь снова посылаю при письме такое же количество денег и надеюсь, что по получении их ответишь мне, что с тобой делается, и что является причиною твоего молчания.

 Я кроме всех просьб, какие принесла уже Русскому правительству для получения верных о тебе сведений, подала еще прошение и к нашему губернатору, чтобы он сделал о тебе, как об австрийской подданной, формальное сношение с объяснением, что возвращение твое в Галицию, для окончания семейных дел касательно имения, непременно нужно.

 Я уверена, что правительство наше не октажет в своем ходатайстве, а ты тем временем, со своей стороны, проси дозволения написать в нам хоть несколько слов.

Целую тебя - твоя преданная сестра

Винцента Висневская

 Оба письма помечены маем 1841-го, точнее - концом этого месяца.

 Перовский ответил в конце июня: "Деньги препровождены". "Мигурской, - писал он, - никогда не воспрещалось иметь письменные сношения" и вообще все ее беды происходят "по собственной вине".

 В общем та же резолюция, только выраженная другими словами.

 Ни облегчения, ни даже просвета не наступало. Но главное, что терзало Альбину, - терзало более, чем нездоровье, - было отсутствие связи с Винцентием.

 Сведения о нем доходили редко и случайно. Она давно не видела, не читала строк, написанных его рукою.

 Сведения о нем доходили редко и случайно. Она давно не видела, не читала строк, написанных его рукою.

 И снова склонялась Альбина над чистым листом бумаги. На этот раз ее послание обращалось к наследнику престола, великому князю Александру Николаевичу, который, как явствовало из газет, только что обручился с принцессой гессен-дармштадтской Максимилианой, будущей царицей.

 "Ваше императорское высочество!

 Дело наше слишком хорошо известно трону, чтобы я стала его подробно описывать. Исстрадавшаяся до предела, охраняемая вооруженными людьми, несчастная жена, разлученная с мужем, который заперт в темнице и над головой которого занесен карающий меч Вашего венценосного отца, я умоляю Вас о милости и поддрежке!

 Ваше императорское высочество, для Вашего юного и, без сомнения, чуткого сердца сегодня чувство любви не может быть чуждым! Счастливый, Вы не знаете еще сложных коллизий, которые заставляют особенно беспокоиться о предмете любви, когда, окруженный несчастьями, он становится во сто крат дороже..."

 Много еще было в этом письме горячих слов, равашихся из самого сердца Альбины и обращенных не только к наследнику-цесаревичу, но и к его невесте, к сестрам, которые, как ей казалось, могут понять нечастных женщин, хотя и не родившихся в царствующей семье, но любящих своих супругов.

 Письмо сыграло свою роль, только гораздо позже. В ближайшие же месяцы все оставалось по-старому. Надежда то угасала, то вспыхивала вновь.

 В начале февраля 1841 года Мигурского доставили в суд. Ему было объявлено, что дело производством закончено и пункты обвинения суть следующие...

 Их оказалосо четыре: 1) уклонение от воинской службы, 2) укрывательство в продолжение семи месяцев в доме жены, 3) вывоз тел умерших детей, 4) тайная переписка в период нахождения под арестом.

 Приговор гласил: лишение дворянства и шесть месяцев заключения.

 "Желает ли подсудимый высказать какие-либо просьбы? Согласен ли он со всеми предъявленными обвинениями?" - спросил председательствующий, когда чтение приговора закончилсь. Мигурский был так взволнован, что ничего на этот вопрос не ответил.

 Только в камере он понял: его лишают свободы и чести, а, главное, по-прежнему обрекают на разлуку с Альбиной. Винцентий попросил бумагу и долго, взволнованно писал: прошение царю, письмо к Перовскому, обращение к высшей судебной инстанции в Петербурге.

 "О, если бы те, от которых зависит окончание этого дела, а следовательно и соединение нас двоих, захотели бы вспомнить, какими горькими слезами будет оплакиваться каждая потерянная ими минута, отказались бы они от всяких светских удовольствий, оставили бы сыои игрища, прогулки, охоту, театр, маскарады, биллиард, карты, балы, клубы, словом все, а поспешили бы окончить это несчастное судебное разбирательство, которое, - иного я не допускаю, - должно кончиться нашим с женой соединением..."

 Так писал он петербургским судьям, в руки которых отныне переходило его дело.

 Несколько дней спустя в тюремную камеру к Мигурскому пришли кузнецы - они явились для того, чтобы снять с него кандалы. Арестант связал это с действием своих просьб, высказанных в письмах, и стал с надеждой ожидать удовлетворения всех ходатайств.

 Проходили дни, недели, месяцы, а ничего не менялось. По-прежнему не было писем от Альбины. И ему тоже не давали бумаги, чтобы он мог написать жене.

 Как-то узнику стало известно, что Перовский, длительное время пробывший в Петербурге, возвратился. Чтобы добиться встречи со всемогущим начальником края, Винцентий придумал нечто оригинальное. Просидев много часов над гребнем из слоновой кости, он аккуратно нацарапал мголкой текст: "Господин генерал! Преследуемый человек имеет такие права, которыми другие не обладают; потому прошу прощения за обращение подобным способом и еще осмеливаюсь умолять Вас выслушать меня там, где Вам будет угодно". Гребень был запечатан в ранее подобранную и припрятанную обертку от табака. "Пакет", адресованный Перовскому, Мигурский вручил для передачи плац-майору, улучив момент, когда тот оказался в камере вместе с дежурными офицерами. "Что это?" - спросил плац-майор. "Не могу знать!" - по уставу ответил заключенный. "Они поняли, что я действую их же оружием и, забрав "пакет", удалились".

 На следующий день к Винцению пришел комендант Оренбурга генерал-майор Лифлянд. "Добрый этот старичок во время моего заключения был у меня несколько раз, просиживал часами и, разговаривая о разных вещах, выказывал мне знаки уважения и сочувствия..." В конце разговора, он, будто невзначай, спросил, что в пакете. Мигурский заверил, что ничего опасного, и вообще нарушающего предписания в нем, нет, но от дальнейших объяснений попросил избавить.

 Перовский приехал. Войдя в камеру, он сел на кровать и пригласил Мигурского сесть рядом. Слушал внимательно.

 "Довольно долго разговаривал я с губернатором по-польски, - читаем мы в воспоминаниях. - От него узнал, что саратовский губернатор написал Перовскому частное письмо, лестно отзываясь о характере моем и моей жены; рассказал мне также и о его (Власова) рапорте, который произвел впечатление на присутствовавших во время царского обеда, перед которым он читался; говорил также, что мое дело можно будет подвести под ожидаемую вскоре амнистию по случаю свадьбы тогдашнего наследника престола, а нынешнего императора Александра II. Уходя, губернатор сказал плац-майору, чтобы мне не запрещали писать жене, чтобы все мои желания, если они не противоречат тюремному уставу, выполнялись".

 Как только принесли бумагу и перья, Винцентий стал писать Альбине. "Легко поймешь меня, дорогая и любимая жена, сколько адских мук я перенес, прежде чем добился, чтобы мне было дозволено написать тебе несколько слов... О, если бы ты знала, моя дорогая, насколько я счастлив сейчас тем, что могу писать тебе, ибо любовь моя к тебе совсем не обычна... Для тебя я всю кровь свою выцедил бы по каплям, не задумываясь отдал бы разрезать себя на кусочки, не поколебался бы пожертвовать вечностью... Не сомневаясь, что ты промедлишь ни минуты с ответом и сообщишь себе, об уже прошедших, как я надеюсь, родах, и о Магдусе, чтобы успокоить несчастного мужа и отца, которого неизвестность, ты видишь, угнетает немилосердно".

 Ответ пришел через две недели. Как только плац-майор вошел в камеру с нераспечатанным конвертом, "бросился я на него, как тигр, вырвал из рук письмо. Когда вскрывал конверт, руки у меня тряслись, а слезы из глаз струились так обильно, что читать не давали. Видя это, плац-майор тоже расчувствовался, достал платок и стал вытирать глаза..."

 "Нетрудно тебе будет представить, мой дорогой муж, как утешило меня твое письмо. Тем более, что перед его получением чаша мучений моих наполнилась до предела и я уже перестала верить, что еще существуют людская честь и божье милосердие! Тем более, что все это время я о тебе ничего не знала, даже не знала жив ли ты, мой любимый!.. Спрашиваешь меня о Магдусе; она со мной и здорова. Роды были в конце апреля, но Мечислав, родившийся у матери, перенесшей столько страданий, не мог жить долго. Прожив только три дня, он соединился со своими сестрами. Взяли его от меня, похоронили и около могилки поставили стражу, которая стоит, кажется, и до сегодняшнего дня, чтобы никто не мог выкопать его гробика и не отослал бы в Польшу (по воздуху, что ли?)...

 О, если бы ты знал, как переполняют и как мучают меня иногда тяжкие раздумья!.. Суди же по всему этому сам, насколько я несчастливая, но всегда любящая теюя жена!"

 Манифест об амнистии, о котором Мигурский узнал от Перовского, был обнародован 16 апреля 1841 года. Он, бесспорно, касался и Мигурских.

 Однако от наказания Винцентия не освобождали и вообще ни о чем арестанта не уведомляли.

 Только 7 ноября узнику объявили высочайшую волю. Записанный в приговоре пункт о лишении дворянства был сохранен в силе. Остальное "всемилостивейше" аннулировалось, и Винцентий... возвращался на военную службу, но с переводом в еще более отдаленные гарнизоны.

 Местом службы был определен 13-й Восточносибирский батальон в Нерчинске.

 О Нерчинских рудниках знали тогда все - там отбывали каторгу самые "опасные" для царя и царского строя "государственные преступники".

 Мигурского отсылали туда "только" в солдаты.

... Встретиться перед отправкой в Сибирь с женой опальному "нижнему чину" не позволили.

 Он знал: Альбина намерена следовать за ним. Но можно ли было допустить, чтобы она пустилась в такой далекий путь?

 Сердце его рвалось к жене, в письме же он всячески отговаривал следовать за ним.

 "Спаси, по крайней мере, душу, если уж тело спасти не возможно, моя дражайшая Альбина! Возвращайся на родину и там молись за наших врагов, ибо они, говоря словами Христа, действительно не ведают, что творят. К твоим незаслуженным страданиям до полного благословения тебе недостает только тернового венца, которого ты не удостоишься здесь, имея столько поводов для гнева сильных... Не беспокойся обо мне, моя дорогая, я смирюсь со своей судьбой и волей бога, буду жить мирно и, посвятив ему и тебе последний свой вздох, умру в убеждении, что бог нас не оставит, простит нас и соединит на том свете".

 Уговоры не помогли.

 Не было в природе таких слов, которые бы убедили Альбину отказаться от ее намерения - всегда, везде, при любых обстоятельствах находиться рядом и вместе с мужем, делить с ним все радости и все беды.

 Но впереди еще был суд над нею.

 С ним явно не спешили.

 Без приговора же тронуться с места она не имела права.

Книги