... Николай Павлович делал смотры, парады, учения,
ходил на маскарады, заигрывал с масками, скакал без надобности по России..,
и когда какой-нибудь смельчак решался просить смягчения участи ссыльных
декабристов или поляков, страдавших из-за той самой любви к отечеству,
которая им же восхвалялась, он, выпячивая грудь, останавливал
на чем попало свои оловянные глаза и говорил: "Пускай служат. Рано..."

Лев Толстой. "За что?"

Мы рассказывали уже о манифестации в честь декабристов, состоявшейся 25 января 1831 года в Варшаве.

Вы слышите: на висле брань кипит!
Там с Русью лях воюет за свободу
И в шуме битв поет за упокой
Несчастных жертв, проливших луч святой
В спасенье русскому народу.
Мы братья их...

Так отозвался на весть об этой манифестации, докатившуюся до Петровского завода, один из героев 14 декабря - поэт Александр Одоевский.

В тюрьмах, в ссылке продолжался процесс сближения, единения деятелей русского и польского революционного движения.

Вместе со своими товарищами по борьбе в Сибирь отправились Юльян Люблиньский, Михал Рукевич, Людвик Вроньский, Ян Высоцкий, братья Феликс и Кароль Ордыньские и другие участники декабристских обществ - сыновья Польши.

В места отдаленные были сосланы - за связи с тайными организациями декабристов - Северин Кшижановский, Миколай Ворцель, Петр Мошиньский, Анзельм Ивашкевич и еще многие члены Патриотического общества.

Но особенно увеличилось число польских ссыльных после восстания начала 30-х годов и с развитием последующих событий национально-освободительного движения.

Ссылка приобретала все более массовый характер, и все более широкими становились связи декабристов со своими единомышленниками и последователями. "Здесь (в Сибири - авт.) встретились как бы дыв поколения революционеров: одно - двадцатых годов, уже закаленное в условиях тюрем и поселения, и другое - новое, тридцатых годов, только что "прибывшие", - так совершенно справделиво пишет польский историк Владислав Евсевицкий. Его слова приводит - и подкрепляет фактами весомыми, неоспоримыми - советский исследователь вопроса Б.С. Шостакович в своей статье "Политические ссыльные поляки и декабристы в Сибири".

Товарищи в борьбе стали товарищами изгнания.

Во множестве мемуарных, эпистолярных и иных источников находим мы подтверждения этому.

"Постоянно грустный, задумчивый ходил он ежедневно в один и тот же час, по одному и тому же направлению, за город по большой дороге, которая вела в Россию, в милую Польшу его, где он оставил жену и девятерых детей..."

Это строки из "Записок декабриста" Н.И. Лоррера. Сколько уважения в его словах о поляках, оказавшихся среди курганских поселенцев в те же годы, что и декабристы! Бывший адвокат Савицкий, тоске которого так искренне посочувствовал член Северного и Южного обществ Николай Иванович Лорер, насколько нам известно, мемуаров не оставил. Будь они в нашем распоряжении, наверняка прочли бы мы там добрые, душевной теплотой согретые слова о его русских собратьях.

Но вот заметки другого польского изгнанника - Руфина Петровского; воссозданный им эпизод относится к той же Тобольской губергии. "Как только почтовый колокольчик дал знать, что кто-то едет (а при звуке его часто провозили тем путем политических узников), тотчас все эти поселенцы, благородные Россияне, собрались перед почтовой станцией. Один из них имел возможность приблизиться ко мне и поговорить со мною. Я рассказал ему некоторые подробности о Польше и России, он дал мне представление о Сибири... Судьба сближает людей, тем более уже связанных общими целями. Глядя на тех благородных Россиян, страдальцев за свободу и апостолов грядущего счастья их Отчизны, России, исчезла в моей душе преграда, отделяющая поляков от русских: казалось мне, что вижу в них моих соотечественников, моих братьев и верных друзей моей Родины - Польши. Едва только увиделись, а уже мне было жаль их покидать..."

Они, по сути, и не покидали друг друга - бок о бок жили, рука об руку шли долгие годы ссылки.

У члена Северного общества А.Е. Розена мы также находим целый ряд польских фамилий: Важиньского, Раевского, Клечковского... Тут же - о молодых повстанцах, назначенных в солдаты дальних линейных батальонов, Розен вспоминал: "3-го мая собирались они у себя торжественно и праздновали память Костюшки". Врезалось в его память как "часто слышны были пение или насвистывание национальной польской песни".

То были люди высоких волевых, моральных качеств - бойцы за справедливость, за свободу. Эразм Клечковский, имя которого нередко встречается в обширной переписке Нарышкиных со своими близкими, как видно из архивного дела, принадлежал к участникам национально-освободительного восстания 1830-1831 годов и тогда же был сослан в Сибирь на поселение. Каждый шаг его сопровождало недреманное полицейское око; он тяжело болел, но не падал духом, надеясь на скорое освобождение. Поддерживали в нем такую надежду друзья-декабристы.

Вместе они были повсюду.

Иван Иванович Пущин подружился с Юстынианом Руциньским, арестованным по делу Конарского, приговоренный к смертной казни, но потом отосланным на каторгу и - позднее - на поселение. Когда заболела жена Руциньского, незадолго перед тем приехавшая к мужу, Пущин ночами дежурил у ее постели, и самоотверженными усилиями друзей женщину выходили. Паулина долго вспоминала это поистине благороное участие, а Юстыниан писал декабристу до самой его смерти.

Винцентий и альбина, конечно, многое слышали о тех, кого они хотели встретить в Урике. Теперь предстояло личное знакомство с едва ли не самыми заслуженными, прославленными в этой каторге.

Но раньше предоставим слово сибирскому уроженцу, с детства знакомому с декабристами, а впоследствии видному врачу-терапевту, публицисту, поэту и общественному деятелю Николаю Андреевичу Белоголовому. "В описываемое время, т.е. в 40-х годах, - вспоминал он, - иркутские декабристы пользовались уже значительной свободой; большинство из них жило в окрестных деревнях с правом время от времени приезжать в город, а вскоре многие из них и совсем перебрались в Иркутск, по крайней мере, на зимние месяцы, и первый пример тому подали, помнится, Волконские..."

В 1842 году волконские жили в деревне Урик, расположенной в 17-18 верстах от губернского города, по Ангарскому тракту, и ее, эту сибирскую деревню, иногда именовали "декабристской столичкой" - сюда отовсюду стекались новости и устремлялись люди, которых забрасывала в Сибирь судьба.

Вместе с Сергеем Григорьевичем Волконским в Урике были поселены братья Муравьевы - Никита Михайлович и Александр Михайлович, Михаил Сергеевич Лунин, Фердинанд Богданович Вольф. В восьми верстах оттуда, в Усть-Куде, находившейся при впадении Куды в Ангару, проживали братья Поджио - Осип и Александр Викторовичи - и Петр Александрович Муханов. По Якутскому тракту, в слободе Хомутовой, что в девяти верстах от Урика, обосновался Александр Николаевич Сутгоф. Подальше было место жительства Сергея Петровича Трубецкого, Федора Федоровича Вадковского и других. В том же "гнезде" протекала жизнь Артамона Захаровича Муравьева, Александра Ивановича Якубовича, братьев Андрея и Петра Борисовых, Владимира Александровича Бечаснова, Николая Алексеевича Панова, Алексея Петровича Юшневского.

"Двумя главными центрами, около которых группировались иркутские декабристы, были семьи Трубецких и Волконских, так как они имели и средства жить шире и обе хозяйки - Трубецкая и Волконская своим умом и образованием, а Трубецкая - и своею необыкновенною сердечностью, были как бы созданы, чтобы сплотить всех товарищей в одну дружескую колонию, а присутствие детей в обеих семьях вносило еще больше оживления и теплоты в отношения..."

Это свидетельство того же Н.А. Белоголового.

Мигурских в Урике встретили радушно.

"Когда мы попали туда, нам впервые довелось оказаться в большом кругу знатных русских дворян, - вспоминал эту встречу Винцентий. Князья, графы, генералы, полковники и вообще много известных особ, с женами и без них, жили в Урике, другие приехали туда из окрестных сел специально, чтобы познакомиться с нами. Все они приняли нас с распростертыми объятиями, потому что все, как утверждали, наше дело считали своим. Моей Альбине они выказывали высшую степень уважения и любви, удивляясь, что в таком слабом и тщедушном теле нашли столько выдержки и духовной силы..."

Нет, не зря с таким восхищением рассказывал Юльян Сабиньский об этих людях... Он полюбил их, потому что узнал близко. Еще и еще раз приходится пожалеть, что рукопись его мемуаров сгорела в огне военных пожаров. Еще и еще раз хочется поблагодарить доктора Яника за сведения об этих мемуарах. "В доме Волконской Сабиньский познакомился со всеми декабристами из Восточной Сибири, с некоторыми из Западной и почти обо всех отозвался с сочувствием, с симпатией", - такой вывод сделал М. Яник, внимательно читая рукописные страницы. Любовь, уважение оказались взаимными. М.Н. Волконская назвала Сабиньского среди дорогих ее сердцу людей: "Между прочим, в доме был господин Сабиньский, сосланный поляк, отлично владевший французским языком и отдававший Мише (сыну Волконских - авт.) все свое время без малейшего вознаграждения". У Волконских польский повстанец, по его же призванию, чувствовал себя как в своем доме и в своей семье.

Так почувствовали себя здесь и Мигурские.

Они не собирались оставаться в урике надолго, но Волконский воспротивился скорому отъезду - "не хотел нас отпустить из своего дома, пока он не предупредит гражданского губернатора в Иркутске о нашем приезде". Туда бы послан гонец с письмом. Ожидая его возвращения с губернаторским ответом, Винцентий и альбина в доме Волконских "прожили целью неделю".

Это была удивительная неделя! Они жили среди тех, кто мог служить образцом высочайшей стойкости, самоотверженности, человечности, чья жизнь являла собою истинный нравственный идеал.

Их восхищал Сергей Григорьевич Волконский. В Оренбурге о нем говорили особенно часто, так как отец декабриста в течение длительного времени являлся тамошним губернатором и многое в городе было связано с его именем.

Сергей Волконский прошел многотрудный путь от блистательного генерала, активного участника Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813-1814 годов до одного из руководителей Южного общества - революционной организации, которая поставила своей целью разорвать оковы самодержавия. Осужденный по первому разряду, он был приговорен к двадцати годам каторги, которую отбывал в тяжелейших условиях Нерчинских рудников. Немало лет после этого прошло в Читинском остроге, в Петровском заводе, пока не вышло "послабление" в виде дозволения жить в седе Урик, поближе к губернскому городу.

Все эти годы - на каторге, в ссылке - он высоко держал свое человеческое достоинство, ни разу не опустил голову и не издал стона. И много, много лет спустя продолжал Волконский оставаться при своем убеждении о том, что злейшим врагом русского народа - а равно народов других - является деспотизм, что с тиранией и тиранами надо бороться, не жалея себя.

Однако, пожалуй, особое восхищение вызывала у Мигурских Мария Николаевна, хозяйка дома. Ею увлекался Пушкин, называя "женщиной необыкновенной". Ее нежно любил граф Густав Олизар - член Патриотического общества, человек необычайно талантливый, поэт. Но потом в жизнь юной Раевской вошел Волконский, по годам годившийся ей в отцы, и, вступив в брак только по настоянию семьи, она год спустя проявила такие качества щедрой своей души, что сделалась личностью поистине легендарной. Оставив незадолго перед тем родившегося сына, преступив волю отца и других членов семьи, совсем слабая после потрясения, вызванного арестом мужа, после болезни, едва не опрокинувшей ее в могилу, она отправилась вслед за Волконским и разделила с ним все тяготы жизни на каторге, в неволе.

"Сергей бросился ко мне; лязг его цепей меня поразил: я не знала, что он был закован в кандалы. Суровость этого наказания дала мне понятие о силе его страданий. Вид его кандалов так взволновал и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени и поцеловала сначала его кандалы, а потом и его самого..." Трудно рассказать о первой их встрече после ареста - встрече, которая произошла в Благодатском руднике, - более просто и ярко, чем сделала это сама Волконская в своих "Записках". Столько таких испытаний довелось ей выдержать за уже истекшие к тому времени полтора десятилетия пребывания в Сибири!

Могла ли Альбина смотреть на нее без восторга? Собственные невзгоды и страдания отступали на второй план...

Мог ли Винцентий, глядя на Волконскую, не сравнивать с ней свою любимую, Альбину?

Обе женщины были удивительно близки в главном...

... В Государственном архиве Иркутской области хранится совсем маленькая полшивка: "Дело по отношению управляющего Министерством внутренних дел об отыскании мятежника Мигурского". В нем всего пять листов - переписка о необходимости розыска беглеца в Восточной Сибири.

"В дополнение к предписанию моему от 9 сего декабря за N 388 уведомляю Ваше превосходительство для зависящего распоряжения, что по полученным сведениям скрывшийся из г. Уральска рядовой Винцентий Мигурский сверх показанных в приложенном к помянутому предписанию описании примет его, может быть еще узнан по тому, что он несколько косоват, особенно когда смотрит в правую сторону, и должен иметь знаки от нанесенных им себе, за несколько лет пред сим, шести ран перочинным ножем в брюхо и грудь с намерением лишить себя жизни".

Тогда, в конце 1839-го - начале 1840-го, Мигурского в Восточной Сибири не нашли - пожалуй, и не искали даже. В эту сторону он следовать не собирался: наяву и во сне представлялась одна дорога - на родину.

Теперь он и впрямь въезжал в Иркутск, и был этот город отнюдь не конечным пунктом его с Альбиной многотрудного переезда.

Письмо от Волконского избавило Мигурского от унизительных хождений по "инстанциям". Все формальности были выполнены без особых затруднений и проволочек. И если задержка все же призошла, то потому только, что хотелось побыть у Трубецких - Сергея Петровича и Екатерины Ивановны. Их судьбы были схожи с уже узнанными судьбами Волконских. Те же нечеловеческие испытания, та же величайшая человеческая стойкость.

В Иркутске произошло и совсем непредвиденное: тяжело заболела Магдуся. Преданная служанка не выдержала перипетий сурового пути. Жизнь ее была в опасности. Мигурские оказались в растерянности: что предпринять? как поступить? Выход из действительно сложного положения подсказала искренне участливая Трубецкая. Она предложила оставить больную на ее попечение. Иного выхода не было.

Более они не встретились. Магдуся так и прижилпсь в семье Трубецких. Много лет прожила в Оеке и Иркутске. Горько оплакивала в 1854-м смерть Екатерины Ивановны. Когда же Сергей Петрович получил, наконец, амнистию, вместе с семьей декабриста отправилась и она - на запад, в Киев...

... Мигурским предстоял последний большой перегон - через Байкал, Верхнеудинск, в Нерчинский завод.

Они следовали туда, где когда-то начинали свои каторжные дни и Волконский, и Трубецкой, и еще многие, многие декабристы.

Книги