В сентябре 1876 года Оренбург посетили два графа Толстых.

Пребывание одного из них "Оренбургские губернские ведомости" и "Оренбургский листок" осветили подробнейше: и где изволил побывать, и какие тосты провозглашал во время завтраков, обедов, ужинов, и насколько великодушно просил отправить не съеденные на приеме фрукты и лакомства в женскую гимназию.

Приводились в отчетах лестные слова, сказанные гостем в адрес хозяев города, и тут же, еще более пышные: хозяев - гостю.

Городской голова Н.А. Середа, например, с восхищением отозвался о литературных трудах графа, известных и почитаемых, по его словам, всем культурным обществом.

Что касается пребывания в Оренбурге другого графа Толстого, то ни в местном официозе, ни в частной газете оно не оставило никаких следов. Будто этот человек был совершенно безвестным, и тот же городской голова, выказавший себя знатоком и ценителем литературы, о нем даже не слыхивал.

Какие литературные заслуги имел Дмитрий Андреевич Толстой, помпезно принятый оренбургскими властями? Этого сейчас наверняка не скажет никто. Разве только после долгих поисков в старых указателях удастся выяснить, что сим "литератором" создана "История финансовых учреждений России со времени основания государства до кончины императрицы Екатерины II". Но в Оренбург он приехал министром народного просвещения и обер-прокурором святейшего Синода, высокопоставленным сановником государства Российского. Он мог всемилостивейше даровать обещания - вроде устройства реального училища (открытого, кстати сказать, лишь много лет спустя). Ему были предоставлены полномочия проверять и спрашивать.

Ну, а Лев Николаевич Толстой, в противоположность своему однофамильцу, никаких постов не занимал. Поэтому даже литературные его заслуги остались в тени. А этим гостем Оренбурга уже была создана автобиографическая трилогия "Детство", "Отрочество" и "Юность", опубликованы "Севастопольские рассказы" и "Казаки", написана и напечатана несравненная эпопея "Война и мир". Ко времени приезда сюда подходила к концу работа над романом "Анна Каренина", который еще выше поднял и без того громкую его славу.

Тем не менее он оказался в положении рядового заезжего, словно известные писатели в этот далекий степной город наведывались, по крайней мере, каждый месяц.

Ни "Оренбургские губернские ведомости", ни "Оренбургский листок" о приезде Л.Н. Толстого не обмолвились и словом.

1

Пребывание Льва Николаевича Толстого в Оренбургском крае в литературе освещено довольно подробно. Об этом писали сыновья писателя Илья и Сергей Львовичи. Интересные данные есть у П. Бирюкова и других толстовских биографов. Важные сведения об этом можно почерпнуть из писем Толстого, напечатанных в полном собрании его сочинений.

Наконец, стоит сослаться на очерк "Лев Толстой" в книге литературоведа Н.Е. Прянишникова "Писатели-классики в Оренбургском крае", где разрозненный материал собран воедино, систематизирован, обобщен.

Но одна из страниц связей писателя с Оренбуржьем осталась "белым пятном".

Речь идет о поездке (или поездках) Л.Н. Толстого в Оренбург.

Такой пробел тем более досаден, что сам Толстой выделял поездку в сентябре 1876 года как "очень интересную" и даже "чудесную". Она, как убеждают многие факты, носила не только деловой, хозяйственный характер, но и тесно связывалась с творческими замыслами, будоражившими его воображение.

Можно ли отказаться от попытки, пользуясь всеми доступными источниками, восполнить пробел хотя бы частично?

2

11 сентября 1876 года в 2 часа 10 минут из Оренбурга была отправлена следующая телеграмма:

"Тула нарочным Ясная Поляна
           Графине Толстой.
           Чугунка задержала два дня Оренбург здоров очень интересно телеграфируй о себе Самару беспокоюсь Толстой" (83, 231)."

12 сентября Софья Андреевна писала Т.А. Кузминской:

           "От Левочки сегодня получила телеграмму из Оренбурга, что он здоров и еще два дня позднее приедет" (83, 231)."

План поездки в Оренбург возник у Толстого по дороге в самарское свое имение. Готовясь в путь, он об этом даже не думал. Встречи на волжском пароходе (о попутчиках речь еще пойдет) подсказали ему мысль и утвердили в желании побывать в городе на границе Европы и Азии, интересном во многих отношениях.

А что задержку вызвало?

Здесь следует обратиться к истории железнодорожной линии от Самары до Оренбурга.

Сооружение ее было начато в 1871 году и закончено в 1876-м. Дороге придавалось огромное значение. О пуске магистрали в эксплуатацию в местной печати писали, как о "величайшем событии в истории Оренбургского края".

Несмотря на это, темпы работ были низкими. Сроки начала движения по линии срывались, заменялись, отодвигались.

Только 24 октября "Оренбургский листок" мог сообщить: "Слава богу: железная дорога наша готова! В пятницу, 22 октября, состоялся первый пробный проезд через железнодорожный мост на р. Сакмаре... Приглашенные лица уселись в инспекторском отделении поезда, а генерал-губернатор (Н.А. Крыжановский) изъявил желание ехать на паровозе, чтобы лучше видеть дорогу. В 12 часов поезд тронулся... На пути встречались группы любопытных. Всех любопытнее оказались татары, бежавшие за поездом вместе с мальчишками... Чем ближе подъезжали мы к городу, тем больше и чаще попадалось любопытных..."

Однако в этом же номере, полном торжественных славословий по поводу свершившегося события, содержалось и признание: "Будет ли открыто правильное движение по дороге в ноябре, с достоверностью неизвестно"*21.

Цитируемая газета в одном из своих ноябрьских номеров, говоря о "контрастах и несообразностях" города, отмечала, что здесь "есть вокзал железной дороги, к которому пока никого не подпускают и за деньги, и есть железная дорога, по которой возят пока всякого без денег"*22.

Лев Николаевич вместе с племянником Н.В. Толстым, оренбургским купцом В.М. Деевым и хивинским купцом, чья личность не установлена, были среди тех, которые получили возможность стать пассажирами еще не сданной в эксплуатацию линии.

Для этого требовалась протекция. Ее оказал Николай Львович фон Болль, давний знакомый Толстого, в прошлом учитель одной из открытых им сельских школ, служивший в то время на железной дороге в Самаре. Он, как и рассчитывал писатель, сумел устроить ему, а заодно и спутникам, билет для проезда.

Но дорога-то не была еще закончена, и непредвиденные обстоятельства возникали одно за другим, вызывая задержки.

Можно предположить, что в назначенный час отъезд не состоялся и отправка вагонов с пассажирами произошла днем или двумя позднее. Однако более оправдан другой вариант. До Бузулука к сентябрю железнодорожное движение было относительно налажено, и Толстой осуществил первоначальный план, о котором писал Софье Андреевне с парохода на Волге 4 сентября: поездом доехал до Бузулука или до станции Богатое, ближайшей к его имению, оставил попутчиков-купцов, отправился на хутор и, решив необходимые хозяйственные вопросы, вернулся на станцию, где вынужден был ожидать новой, задержавшейся, оказии. Это повторяем, более вероятное объяснение двухдневной задержки в пути - той задержки, о которой говорилось в телеграмме из Оренбурга.

Железнодорожная часть маршрута закончилась для Толстого у строившегося тогда моста через реку Сакмару. Об этом мы можем сказать совершенно определенно уже хотя бы потому, что даже в конце сентября сановный гость Оренбурга граф Д.А. Толстой был при отъезде "принят железной дорогой" именно здесь, "близ моста за р. Сакмарой".

Не от вокзала, а отсюда, от Сакмары, началось личное знакомство писателя с городом.

3

 "... Мы смотрели на удаляющиеся экипажи, покачивающиеся от кочек и рытвин, и как жалка оказалась нам эта кочковатая, изрытая ухабами, промоинами дорога, по которой мы только что проехали к мосту и по которой до сей поры плетутся обозы из Самары, ломая свои возы и калеча животных..."*23.

Это картинка того же года.

Картинка дороги, по которой ехал от Сакмарского моста Л.Н. Толстой.

Каким он увидел Оренбург?

Что представлял собой город в те годы?

 "Наполовину европейский, наполовину азиатский город... Русское население его, в летнее время особенно, теряется в разношерстном сборе народов Азии - киргиз, татар, башкир, хивинцев, бухарцев, в меньшинстве проживающих в Оренбурге постоянно и в большинстве приезжающих в него летом со среднеазиатскими товарами".

Александр Алекторов, из книги которого сделана это выписка*24, глазами современника схватил живые черты Оренбурга того времени.

Обилие разнообразных азиатских типов... Пестрота и оригинальность их костюмов... Беспрерывные верблюжьи караваны... Передвижение на верблюдах и ишаках по городу... соединяясь в цельную картину, все это представляло любопытное зрелище для приезжавших сюда из центральных губерний России, а для Толстого тем более.

Но, подчеркивал историк-краевед, этим и ограничивалась прелесть оренбурсгкой жизни, не имевшей во всех других отношениях ничего заманчивого. Площади и улицы в большинстве своем оставались незамощенными, и стоило подуть небольшому ветерку, как возникало непроницаемое облако пыли. Зелени на улицах не было совершенно, а сады у мечети, против театра и на берегу Урала имели чахлый, запущенный вид. Город гармонировал с унылой степью.

 "Внешне условия оренбургской жизни прозаичны и непривлекательны, - писал А. Алекторов. - Несмотря, однако, на это, жизнь кипит в нем ключом. Я не говорю здесь о жизни умственной или жизни общественной, она в застое, до невозможности вялая, отталкивающая... Оренбург - преимущественно город торговли; ежедневно в нем совершаются сотни крупных торговых операций, сделок и т.п. Несмотря на убийственную жару, наводящую лень и апатию, здесь все бойко двигаются, суетятся, хлопочут..."

Торговые площади представляли собой истинные центры Оренбурга. На Чернореченской размещался хлебный рынок, на Хлебо-Соляной длинными рядами стояли лавки купцов, Сакмарская была известна "съестным и привозным базарами", Конно-Сенная - бойкой торговлей лошадьми. Наконец, Меновой двор - этот никогда не утихающий улей, центр внешней торговли, средоточие кипучего товарообмена между Россией и Бухарой. Из Хивы, Ургенча, Куинграда и многих других среднеазиатских городов приезжали сюда купцы со всевозможными товарами - хлопком и коврами, фруктами и овчинами, шерстью и восточными сладостями. Разноязыкий говор сливался воедино, а пестрые краски нарядов, в сочетании с яркими шатрами, создавали такие цветовые гаммы, каких не придумать самой искусной ковровщице.

Лев Толстой, который в тот период был увлечен хозяйственными делами и планами, отдел, безусловно, дань знакомству с оренбургской торговлей. В этом ему наверняка помогали дорожные знакомые - особенно местный купец Деев.

"В области сельского хозяйства Л.Н.-ч увлекался в то время разведением лошадей, за ними он и поехал в Оренбург", - утверждает биограф Толстого П. Бирюков*24.

"Деев... мне поможет в покупке лошадей...", - читаем в письме с дороги.

"Папа привез из Оренбурга чудного белого бухарского аргамака и пару осликов, которых потом взяли в Ясную Поляну и на которых ездили верхом несколько лет", - сообщает в своих воспоминаниях об отце И.Л. Толстой.

Наконец, о сделанных здесь приобретениях косвенно свидетельствует и отправленная несколько дней спустя, 17 сентября, телеграмма из Сызрани о погрузке лошадей (83, 231). Они могли быть закуплены только в Оренбурге.

Но, независимо от покупок, центры оренбургской торговли, особенно Меновой двор, не могли не привлечь внимания писателя, не вызвать в нем интереса своей "азиатской" экзотикой.

Оренбург 1876 года имел не много достопримечательностей. На первом месте среди них значился караван-сарай. Он был неразрывно связан с именем Перовского, который считал его "колыбелью башкирской цивилизации".

Четырехугольником поднималось двухэтажное каменное здание. С ним гармонировал великолепно исполненный полуконус мечети. Над всем возвышался длинный, тонкий минарет. Не последнее место в этом ансамбле занимал сад. Украшением его являлись большие сосны, с корнями перенесенные сюда из башкирских лесов.

К тому времени в Караван-сарае размещалась административная часть управления городом и губернией. Губернское правление, межевое отделение, местный официоз "Оренбургские губернские ведомости" вольготно расположились в этом здании.

Толстой, скорее всего, остановился в резиденции губернатора на берегу Урала. Там имелись обширные покои для гостей, и они-то могли быть предоставлены Н.А. Крыжановским своему давнему знакомому, родовитому графу, а к тому же - знаменитому писателю.

В пользу высказанной версии о месте жительства Толстого в Оренбурге говорит свидетельство П.И. Бирюкова в составленной им биографии (она, как известно, внимательно просматривалась самим Толстым). "Там он, - пишет Бирюков, имея в виду Оренбург и Толстого, - встретил своего старого приятеля и севастопольского сослуживца генерала Крыжановского (бывшего тогда оренбургским генерал-губернатором) и очень приятно провел время в воспоминаниях давно пережитого"*24.

Официальная аудиенция, даже самая продолжительная по времени и теплая по характеру, при подчеркнутых биографом отношениях, не могла являться тем приятным, и даже очень приятным, время провождением, о котором шла речь. воспоминания давно пережитого требовали неофициальной обстановки, только и располагавшей к непринужденной беседе сослуживцев.

А вот выписка из письма С.А. Толстой к Т.А. Кузминской: "Да, о Левочкиной поездке я тебе ничего не написала. Он вернулся 20-го сентября с Николенькой. Они были в Оренбурге, купили лошадей; очень приятно было там Левочке у Крыжановского, его старого знакомого и тамошнего генерал-губернатора"*25.

Это, думается, подтверждает сказанное.

Толстой смотрел, расспрашивал, слушал. Слушал внимательно, испытывая глубокую радость узнавания нового.

4

Знакомство Л.Н. Толстого с Н.А. Крыжановским произошло во время Крымской войны, в которой оба принимали участие: первый - в качестве командира артиллерийской батареи, второй - как начальник штаба всей артиллерии под Севастополем.

Им было о чем поговорить.

Как не вспомнить бой 4 августа 1885 года, когда тысячи людей посылали на верную и, к тому же, бессмысленную смерть? Тогда Толстой сочинил сатирическую песню, начинавшуюся словами: "Как четвертого числа нас нелегкая несла горы отбирать..." Зло, едко высмеивала она неумных генералов. Крыжановский был одним из тех, кто слышал ее первым. По воспоминаниям сослуживцев, офицеры по вечерам обычно собирались у начальника штаба артиллерии и распевали севастопольскую песню. Во время встречи в Оренбурге она могла зазвучать вновь.

А другой эпизод, известный нам по воспоминаниям бывшего начальника Толстого полковника Одаховского?

... во время командования горною батареей у Толстого скоро и произошло первое серьезное столкновение с начальством, - вспоминал полковник. - Дело в том, что, по обычаю того времени, батарея была доходной статьею, и командиры батареи все остатки от фуража клали себе в карман. Толстой же, сделавшись командиром батареи, взял да и записал на приход весь остаток от фуража по батарее. Прочие батарейные командиры, которых это било по карману и подводило в глазах начальства, подняли бунт: ранее никаких остатков никогда не бывало и их не должно было оставаться... Принялись за Толстого. Генерал Крыжановский вызвал его и сделал ему замечание. "Что же это вы, граф, выдумали? - сказал он Толстому. - Правительство устроило так для вашей же пользы. Вы ведь живете на жалованье. В случае недостачи по батарее, чем же вы пополните? Вот для чего у каждого командира должен быть остаток... Вы всех подвели". "Не нахожу нужным оставлять эти остатки у себя, - резко ответил Толстой, - это не мои деньги, а казенные"*25.

Крыжановский еще тогда оценил глубокий ум Толстого. Не случайно именно ему поручил он после падения Севастополя составить подробное донесение о последней бомбардировке города. Это поручение дало автору уже опубликованных к тому времени первых "Севастопольских рассказов" возможность глубже изучить обстановку, лучше разобраться в положении. Рассказы Л.Н. Толстого, законченные в следующем, 1856 году, явились гимном подлинным патриотом отчизны. Героем эпопеи Севастополя, подчеркивал автор, был русский народ.

Мы считаем, что в значительной мере именно под влиянием оренбургской встречи, оренбургских бесед о Севастополе взялся впоследствии за перо и сам Крыжановский, ранее писавший лишь деловые, специальные трактаты, вроде: "Правила приема войсками предметов артиллерийского довольствия", "Записки фортификации для дивизионных артиллерийских школ" и т.п. Теперь и он сделал попытку заняться художественной прозой. Уже находясь на покое, 68-летний генерал напечатал в столичном журнале очерки "Севастополь и его защитники в 1855 году", "Севастополь в ночь с 27 на 28 августа 1855 года"*26. Они не идут ни в какое сравнение с тем высоким мастерством, с тем блеском, которыми отмечены "Севастопольские рассказы" Л.Н. Толстого. Однако для нас, в данном случае, представляется важным совпадение взглядов Толстого и Крыжановского на ряд главнейших событий Крымской войны, на поведение в этой войне сыновей русского народа, одетых в солдатские шинели. Чтение очерков Н.А. Крыжановского дает возможность отчетливее представить и направление, характер воспоминаний во время оренбургской встречи.

5

Интерес к личности бывшего генерал-губернатора Перовского возник у Льва Николаевича за много лет до поездки в Оренбург.

"История Перовского" - записал он в своем дневнике 29 октября 1857 года (47, 161). Надо полагать, что в тот день Толстой впервые услышал о пребывании русского офицера в плену у французов. Рассказ о страданиях, выпавших на его долю, о мужестве и стойкости пленника заинтересовал писателя.

Девять лет спустя он читал "Записки В.А. Перовского о пребывании его в плену в 1812-1814 гг.", напечатанные в журнале "Русский архив" (1865, N 3). Работая над эпопеей "Война и мир", Толстой воспользовался этими записками при описании пребывания Пьера Безухова во французском плену. Такие эпизоды, как расстрел пленных, допрос у маршала Даву и ряд других, имеют под собой фактическую основу, почерпнутую из рассказов Перовского.

Ко времени, когда Толстой узнал его историю, Василий Алексеевич Перовский уже доживал свою жизнь: он умер в начале декабря 1857 года. Двюродная тетка Льва Николаевича - А.А. Толстая, с которой писателя связывала многолетняя искренняя дружба, была доброй знакомой Перовского. Больше того, она давно, хотя и безнадежно, его любила. Александра Андреевна могла немало рассказывать об этом человеке - участнике Отечественной и Турецкой войн, впоследствии крупном военном и государственном деятеле, дважды (в 1833-1842 и 1851-1857 годах) управлявшем Оренбургским краем.

Этот край являлся тогда для Толстого не более чем "географическим понятием". Но в недалеком будущем ему довелось познакомиться с ним поближе. Если первая поездка на кумыс, совершенная в 1862 году, дала лишь самые общие представления о заволжских степях, то с 1871 года, наезжая сюда почти ежегодно, он все полнее узнавал и места, и людей, и, конечно, прошлое. Немало довелось услышать о Перовском.

Среди канцелярских башкир были те, которые служили под началом генерала в его среднеазиатских походах. Энтузиаст изучения воспоминаний местного населения о Толстом А.И. Ярмухаметов в свое время записал рассказ Ишбулды Сафина: "Бывало, начну играть на курае башкирские мелодии, протяжные и плясовые, Лев Николаевич с увлечением слушает и начнет расспрашивать, что это за мелодия, по случаю чего создана, кто сочинил. Например, когда я исполнял плясовые башкирские мелодии "Перовский" или "Цеалковский", он спрашивал, почему эти мелодии имеют русские названия. Я объяснил, что у русских генералов служили рядовые солдаты-башкиры и, сочиняя эти мелодии, называли их фамилиями генералов, за что получали награду..."*27.

В качестве возможного героя будущего произведения Циалковский встал перед писателем в тот период, когда он заканчивал работу над романов "Анна Каренина" и обдумывал дальнейшие творческие планы.

Именно на это время приходится поездка в Оренбург.

В голове рой замыслов. Толстого волнует эпоха Петра I, в которую он впервые глубоко окунулся еще в 1870 году, после создания "Войны и мира". Прежний план "петровского романа" создания "Войны и мира". Прежний план "петровского романа" претерпевает поренную ломку: не "верхи общества", а крестьянство должно быть в центре произведения. Новыми идеями обрастает другая тема, близкая писателю, - декабристы. Ныне она соединяется с не мене крупной - о переселении крестьян. К ним, переселенцам, в Самаре ли, в Сибири, попадает "один из участвовавших в истории 14 декабря". Картина раскрывается шире и глубже, многообразнее становятся сюжетные линии, новые занявшие свое место. В качестве звена между переселенцами и декабристами возникает Василий Алексеевич Перовский.

Лев Николаевич все более убеждается: "... такая фигура - одна наполняющая картину - биография его - была бы груба, но с другими, противоположными ему, тонкими, мелкой работы, нежными характерами, как Жуковский даже.., с другими и, главное, с декабристами, эта крупная фигура, составляющая тень (оттенок) к Николаю Павловичу - самой крупной... фигуре, выражает вполне то время" (62, 383).

Это слова из письма, написанного позднее, в январе 1878 года. Но такой вывод сложился не сам по себе - ему предшествовали долгие, тревожные раздумья.

"У меня, - писал Толстой в начале того же, 1878 года, - давно (выделенное мною - Л.Б.) бродит в голове план сочинения, местом действия которого должен быть Оренбургский край, а время - Перовского" (62, 371). Это сообщение можно в равной степени отнести и к роману о декабристах, и к повести "Князь Федор Щетинин", свидетельствующих о большом интересе писателя к Турецкой войне 1828-1829 годов и, по-прежнему, к В.А. Перовскому, который являлся, судя по сохранившимся страницам ненаписанного произведения, прототипом главного героя.

С посещением Оренбурга связано если не рождение замысла произведения о Перовском и Оренбургском крае, то непосредственный подступ к этому замыслу.

С биографией Перовского, с его жизнью Толстой мог познакомиться и путем изучения архивных материалов, семейных бумаг, печатных источников. Но дух того времени, противоречивость этой крупной исторической фигуры возможно было постигнуть только здесь - в городе, где прошло пятнадцать самых зрелых и насыщенных лет жизни интересовавшей его личности.

Не имея возможности пересказать то, что узнал Толстой (ни он сам, ни другие участники бесед воспоминаний об этом не оставили), сошлюсь на характеристику Перовского, данную одним из оренбургских историков того времени.

Вот некоторые выписки из его труда.*27.

"В образе графа В.А. Перовского предстает перед нами личность с необычайными силами уме и железной воли, производившая сильно импозантное впечатление на окружающих и особенно подчиненных, которые, чувствуя неотразимо в нем превосходство над собою, вместе с преклонением перед ним страшно боялись его начальственного гнева..."

"Блестяще воспитанный, обладавший своеобразною, остроумною речью, пересыпаемою меткими сравнениями и конкретными образами, всегда элегантно одетый, рыцарски честный, прямой и благородный, Перовский... в то же время... жил в Оренбурге пышно и широко, как сатрап..."

"Принимая личное участие во всех важным делах и руководя непосредственно ходом их, Перовский много способствовал устроению нашей окраины... Конечно, было бы не без промахов, ошибок, увлечений ложными идеями, как равно и не без строгостей, жертв, вспышек гнева и проч..."

В том, что Перовский представил перед Толстым не в ореоле непогрешимости, а со всеми его живыми чертами, свидетельствуют любопытные воспоминания И.Н. Захарьина-Якунина, встречавшегося с писателем в апреле 1899 года. Незадолго до этого Захарьин-Якунин подарил Толстому свою книгу "Хива. Зимний поход в Хиву Перовского в 1839 году и первое посольство в Хиву в 1842 году". При встрече разговор зашел о Перовском, личность которого, судя по этому, не переставала интересовать писателя и много лет спустя.

"Всю не успел ее прочесть, - заговорил Лев Николаевич (о книге "Хива" - Л.Б.) - Меня этот поход очень интересует. А скажите, пожалуйста, я хотел бы знать, правда или нет, что Перовский во время этого похода зарывал в землю живьем молодых киргизов-проводников в присутствии их отцов? Вы, может быть, это знаете, так как для своей книги должны были прочесть очень многое об этом несчастном походе".

Захарьин-Якунин опроверг слух. Он привел в противовес выдумке подлинный факт, когда Перовский для спасения всего отряда приказал расстрелять трех взбунтовавшихся проводников. Толстой был явно доволен.

"Ах, как я рад, как я рад, что этого не было! - проговорил Лев Николаевич. - Я именно был уверен, что Перовский не мог этого сделать..."*27.

В этом разговоре слышатся отголоски бесед, происходивших у Толстого в Оренбурге.

Из рассказов Крыжановского и других лиц, с которыми мог встречаться в эти дни писатель, Перовский возникал, словно живой.

... Но здесь предвидятся вопросы читателей: а были ли эти "другие лица", состоялись ли у Толстого такие встречи?

Да, были. Да, состоялись. И со всей определенностью называю одно из имен: Бекчурин.

6

Об этом оренбургском знакомом Толстого мне стало известно несколько необычным путем.

В Ясной Поляне среди других бесценных сокровищ культуры хранится личная библиотека великого русского писателя. Как и все здесь, она несет в себе неповторимые черты толстовского гения и потому привлекает внимание исследователей жизни и творчества Толстого.

На протяжении многих лет большую, кропотливую работу по описанию этой библиотеки проводил бывший секретарь писателя В.Ф. Булгаков. В 1958 году вышла в свет первая часть первого тома описания, выполненного под его руководством научными сотрудниками музея-усадьбы*28. Книга содержит перечень литературы на русском языке в алфавитном порядке фамилия и заглавий от "А" до "И".

Здесь-то и обнаружился след ранее неизвестного Бекчурина.

На одной из страниц указано:

"Бекчурин М.С. Туркестанская область. Заметки статского советника Бекчурина... Казань, Унив. тип., 1872, 70 стр.". И тут же ссылка на то, что на обложке книги имеется надпись чернилами: "Его сиятельству графу Толстому в память приезда в Оренбург от автора. 1876"*28.

Кто такой Бекчурин? Случайно ли была их встреча? Что содержит в себе подаренная книга?

Ее подзаголовок в описании приведен сокращенно. Полностью он читается так: "Заметки статского советника Бекчурина - члена-сотрудника Императорского Русского географического общества и действительного члена Оренбургского отдела того же общества; члена-учредителя общества попечения о раненых и больных воинах, действительного члена Оренбургского губернского статистического комитета и высочайше утвержденного Оренбургского общества вспомоществования бедным г. Оренбурга; главного Оренбургской городской думы члена Ярмарочного комитета". Таковы чины-звания этого человека.

Предыстория книги изложена автором в небольшом предисловии. "Двухкратная поездка моя в Туркестанский край в 1865 и 1866 годах дала мне случай собрать о нем некоторые отрывочные сведения, - писал Бекчурин. - Состоя в качестве переводчика восточных языков при командующем войсками Оренбургского военного округа генерал-адъютанте Н.А. Крыжановском, я участвовал во всех походах, предпринимавшихся под личным предводительством его превосходительства; по поручению его вел переговоры с среднеазиатскими властями; находился вместе с ним при штурмах городов Ура-Тюбе и Джузака... и, сопутствуя командующему войсками всюду в походе, имел возможность на значительное пространство проникнуть в ущелья предгорий снегового хребта Тянь-Шаня".

Впечатления, полученные во время этих поездок и походов, вместе с точными сведениями - результатом кропотливого изучения, и составили небольшую книгу "Туркестанская область".

Еще более интересные сведения дали дальнейшие разыскания о Мир-Салихе Бекчурине. Из периодически выходивших "Трудов Оренбургской ученой архивной комиссии", из материалов фонда этой комиссии в Государственном архиве области стало особенно ясно, каким большим знатоком истории края и энтузиастом его изучения был тот, с кем встречался Толстой. На заседаниях архивной комиссии в разные годы заслушивалось множество докладов и сообщений Бекчурина по самым разнообразным вопросам - от истории русских походов в Среднюю Азию до новейшего проекта "железного пути" через Оренбургский край на юг. Он слыл признанным авторитетом по всем проблемам жизни Востока. Архивная комиссия, например, направляла ему на отзыв любые материалы, касающиеся среднеазиатских народов, - и исторические, и этнографические, и литературные.

Однако знал ли Мир-Салих (или, как его называли на русский лад, Николай Михайлович) Перовского? Читатель, вероятно, запомнил, что рассказ о Бекчурине я начал, говоря о людях, которые помогли Толстому получить живое представление о бывшем оренбургском генерал-губернаторе. Да, знал. В этом убеждает такой факт из бекчуринского жизнеописания: он был "неплюевцем выпуска 1838 года"*28. Неплюевский военный корпус являлся предметом особой заботы, особого внимания со стороны Перовского: первые выпускники его, к которым принадлежал и Бекчурин, составили опору управляющего краем во всех делах - и военных, и мирных. Бекчурин, который прожил в Оренбурге всю свою жизнь, знал Перовского, по меньшей мере, на протяжении пятнадцати лет.

Множество бесценных сведений мог сообщить этот оренбургский старожил гостю.

7

Несколько нарушая хронологическую последовательность, хочется сослаться на еще один факт, характеризующий интерес Л.Н. Толстого к историческому прошлому Оренбургского края.

Снова вернемся к описанию яснополянской библиотеки. В той же первой части первого тома значатся еще три книги "Оренбургского происхождения". Это "Записки Оренбургского отдела Императорского Русского географического общества". Они в трех выпусках. Первые два изданы в 1870 и 1871 годах в Казани, в университетской типографии, третий - в 1875 году в Оренбурге, в типографии И.И. Евфимовского-Мировицкого. Книги интересны как историческими, так и, особенно, этнографическими статьями: "Народные обычаи, имевшие, а отчасти и ныне имеющие в Малой Киргизской орде силу закона", "Очерк свадебных обрядов у оренбургских новолинейных казаков". Тут же помещены... заговоры "от боли зубной", "от худобы" и т.п.

Как попали книги в библиотеку? Каких-либо дарственных надписей - следов получения из в самом Оренбурге - на заглавных листах нет. Попытаемся выяснить это путем изучения архивных фондов Оренбургского отдела Русского географического общества - издателя "Записок".

Передо мною "Журналы заседаний" 1874-1877 годов, напечатанные типографским путем.

 "Обыкновенное собрание членов", состоявшееся 4 декабря 1876 года..."

Читаю:
    "... Правитель дел доложил собранию: ... б)что, по предложению г. покровителя отдела (Н.А. Крыжановского - Л.Б.), посланы 3 октября три выпуска "Записок" отдела в дар известному писателю графу Л.Н. Толстому, весьма интересовавшемуся изданиями отдела"*29.

Собрание, конечно, утвердило распоряжение об отправке книг.

Других упоминаний о Толстом в журнале нет. Но, просматривая рукописные материалы фонда, удалось обнаружить черновик письма, сопровождавшего посланные книги. Вот этот документ:
"Толстому
           В Тулу, на имя Его превосходительства Сергей Петровича Ушакова (тайного советника)

3 октября 1876 г. N 258.
МГ

граф Лев Николаевич!

           По поручению покровителя отдела Н.А. Крыжановского, отдел имеет честь препроводить к Вашему сиятельству вышедшие до сих пор выпуски "Записок" наших с покорнейшею просьбой о получении этих книг не отказать уведомить отдел"*30.

Знакомясь со всеми материалами фонда, каких-либо упоминаний, полученном от Толстого, найти не удалось. Но и запись в протоколе, и черновик письма сами по себе представляют большой интерес. Они служат подтверждением того внимания, которое было проявлено Толстым к Оренбургскому краю, к его изучению для будущей литературной работы.

О решающей роли оренбургской поездки в утверждении замысла нового исторического произведения Л.Н. Толстого говорит и то, что именно после нее - в 1877-1878 годах - писатель развернул кипучую работу по сбору материалов. Он ездил за ними в Москву и Петербург, работал в архивах, поднял на ноги друзей, имевших возможность оказать помощь в поисках нужного, расспрашивал сведущих.

"Я теперь весь погружен в чтение из времен 20-х годов и не могу Вам выразить то наслаждение, которое я испытываю, воображая себе это время, - писал Лев Николаевич А.А. Толстой в конце января 1878 года. - Я испытываю чувство повара (плохого), который пришел на богатый рынок и, оглядывая все эти к его услугам предлагаемые овощи, мясо, рыбу, мечтает о том, какой бы он сделал обед! ... Так и я мечтаю, хотя и знаю, как часто приходилось мечтать прекрасно, а потом портить обеды или ничего не делать. Уж как пережаришь рябчиков, потом ничего не поправишь. И готовить трудно и страшно. А обмывать провизию, раскладывать ужасно весело!" (62, 383-384).

Читая письмо, ощущаешь трепетное волнение Толстого, шедшего к новому большому своему творению.

К сожалению, замыслы остались не осуществимыми. Несколько глав романа "Декабристы", отдельные наброски повести "Князь Федор Щетинин" - вот то, чем мы располагаем. Вместе с набросками планов, написанных исключительно для себя и потому в значительной степени не поддающихся расшифровке, они опубликованы в семнадцатом томе полного собрания сочинений Л.Н7 Толстого с обширными комментариями М.А. Цявловского и П.С. Попова, помогающими полнее разобраться в творческой лаборатории писателя.

Исполнить задуманное Толстому помешал назревший кризис в его мировоззрении.

В связи с этим кризисом нельзя не обратить внимание на еще один факт, связанный с поездкой в Оренбург.

8

Домашний врач, друг и единомышленник Толстого Д.П. Маковицкий 22 марта 1905 года записал:
           "Л.Н., видя, что я читаю рукопись "Усмирение уральцев", сказал мне:

- Ах, это страшное дело. Я был в то время в Самаре, разговаривал с Крыжановским, который наказывал их. Он говорил, что нельзя было поступить иначе.

Эта рукопись была составлена для Льва Н-ча одним офицером. В ней рассказывается о следующем событии:
В 1876 году уральские казаки-старообрядцы отказались служить солдатами. Против них были высланы войска, по два солдата на каждого казака. Их насильно тащили из домов, привязывали к верблюдам и везли в Закаспийский край. За ними следовали на тысяче подвод их семьи. В 1883 году Александр III обещал помиловать тех из них, которые будут просить об этом, но просить никто не стал. "Силой вы нас пригнали сюда, силой и везите обратно", - говорили они. Женщины тоже выказали большую стойкость, не назвав имен своих мужей, вследствие чего многие жены были разлучены с мужьями: муж попадал, например, в Акмолинск, жена с детьми в Самарканд и т.д."31.

Действительно встреча с Крыжановским состоялась во время самарской поездки - но, как мы уже знаем, не в Самаре, а в Оренбурге. Приведенная запись свидетельствует, что, находясь здесь, Толстой интересовался не только прошлым, а и настоящим, не только жизнью генерал-губернатора Перовского, а и горестями простых людей.

События, которые изложены Маковицким, произошли непосредственно перед поездкой Толстого. Интересуясь ими, писатель шел по горячим следам.

Волнения среди уральских казаков, имевшие в своей основе и религиозный фактор, возникли в связи с введением утвержденного царем в 1874 году "Положения о воинской повинности и общественно-войсковом хозяйственном управлении".

Казаки находили, что новые условия военной службы очень невыгодно отразятся на экономическом положении массы Уральского войска. Они были недовольны и правовой стороной реформы, находя, что казакам, по сравнению с "чиновниками", предоставлено в войсковом управлении слишком слабое представительство. Самый порядок выработки и введения "Положения" вызвал сильное возмущение верхами местной казачьей администрации. Волнения расширились и обострились вследствие требования подавать письменные обязательства о подчинении новому "Положению". Казаки массами уходили от подписки. Станицы отказывались выбирать депутатов. Помимо каторжных приговоров тем, кто был признан зачинщиками и руководителями (Евтихий Гузиков, Федор Стягов и др.), около 2500 казаков с их семьями после зверского избиения были высланы в Туркестанский край*32.

Буквально перед самым приездом Толстого в Оренбург пришли новые тревожные вести. Несколько позднее в местной газете сообщалось: "Из Казалински. 8 сентября там произошла суматоха по поводу сформирования рабочего батальона и трех рабочих команд из ссыльных уральских казаков (численность их простирается до 1385 чел.). Раскольники заявили, что они не признают никаких властей и не желают знать никакого батальона"*33. Тут же шла речь об оскорблениях, нанесенных офицерам, и об укрощении силой.

Толстой имел возможность слышать рассказы самих участников бесчеловечных операций, в том числе руководившего ими Крыжановского, и производили они особенно гнетущее впечатление. Снова и снова убеждался писатель в том, что нет таких подлостей, на которые не была бы способна "официальная" церковь в борьбе с "инаковерцами", как нет и таких преступлений, которых не могли бы совершить царские власти с благословения церковников.

Этот эпизод был одним из тех, что переполнил чашу терпения Толстого. Смело и безбоязненно срывает он с господствующей религии лживый покров любви и сострадания к людям, обнажая ее звериный оскал, ее вредоносную, бесчеловечную сущность.

В "Исповеди", явившейся его философско-религиозной автобиографией, Л.Н. Толстой подчеркнул, что окончательно отречься от "возможности общения с православием" его заставило разрешение церковью назревших интересов жизни в духе, противном "самым основам" его веры. Среди таких вопросов автор выделяет нетерпимость православной церкви к инакомыслящим - в частности, к раскольникам. В окончательном тексте названного трактата конкретные примеры не приводятся. Однако в вариантах к пятнадцатой главе упоминается Самара, что дает основания сделать вывод о существенном влиянии услышанного, узнанного во время оренбургской поездки на формирование нового мировоззрения Толстого (23, 507).

Его мировоззрение было исполнено многочисленных и самых разительных противоречий. "Борьба с казенной церковью, - подчеркивал В.И. Ленин в одной из своих статей о великом русском писателе, - совмещалась с проповедью новой, очищенной религии, то есть нового, очищенного, утонченного яда для угнетенных масс"*34.

Но, вспоминая приведенный факт, мы не можем не отметить страстности толстовской критики церкви и правительства, искренности его сочувствия угнетенным и преследуемым.

9

В Оренбурге Лев Николаевич пробыл не более пяти дней. Он выехал отсюда не позднее 15 сентября, так как уже семнадцатого телеграфировал жене из Сызрани, а еще три дня спустя возвратился домой, в Ясную Поляну.

Напряженная и в то же время плодотворная поездка осталась позади. Но впечатления от знакомства с новыми местами, людьми, событиями велики.

 "Я на днях вернулся из Самары и Оренбурга - очень хороша была поездка..." - пишет он Н.Н. Страхову (63, 286).

О своей поездке писатель вспоминает и в письмах, отправленных через два месяца после возвращения. Она питала его воображение во время творческой работы над историческими произведениями. Упоминание об Оренбурге не раз встречается в набросках планов, в дневниковых записях.

Не случайным кажется и особый интерес, проявленный Л.Н. Толстым к историческому событию, которое произошло в Оренбурге вскоре после восстания декабристов на Сенатской площади и было описано в одной из рукописей, полученных им от редактора-издателя журнала "Русская старина" М.И. Семевского. Толстой познакомился с ним во время своей поездки в Петербург в начале 1878 года. Для писателя Семевский был интересен, прежде всего, как большой знаток декабристской литературы. Он являлся владельцем ценного собрания рукописей участников движения декабристов, полученных им в свое время от видных представителей этого движения В.И. Штейнгейля и М.А. Бестужева.

 "... Верный своему обещанию, в обмен на возвращенную мне книгу посылаю Вам... еще два тома рукописей. Одно - это подлинник, автограф записок барона Штейнгейля - под заглавием "Записки Несчастного". В рукописи рассказ о жертвах доноса некоего Ипполита Завалишина в Оренбурге 1827 г... "Записки" составлены в Сибирском остроге для прочтения их на литературных вечерах, которые устраивались декабристами в их каморках друг у друга..."

Так писал Семеновский 25 марта, препровождая Толстому новые сотни страниц своего рукописного собрания.

Многое из получаемого писатель возвращал владельцу чуть ли не на следующий день. Том, о котором мы знаем из цитированного письма, находился в его руках гораздо дольше.

Чем привлекла внимание писателя рукопись В.И. Штейнгейля? Что содержали в себе, о чем рассказывали "Записки Несчастного?"

... В ночь с 25 на 26 апреля 1827 года в Оренбурге были арестованы прапорщики Таптиков и Старков, портупей-прапорщики Колесников и Дружинин, юнкер Шестаков, казачий сотник Ветошников и рядовой Завалишин. Им предъявили обвинения в принадлежности к тайному обществу, созданному с целью ниспровержения существующего строя. В уставе и инструкции, которые оказались приобщенными к делу, об этом говорилось с полной определенностью: "Цель его (то есть общества - Л.Б.) есть изменение монархического правления в России и применение лучшего рода правления к выгодам и свойствам народа для составления истинного его благополучия". План был таким: шире вести противоправительственную агитацию среди солдат, казаков и другие слоев населения, поднимать их на участие в восстании, а после переворота, который непременно должен был увенчаться успехом, объявить Россию свободной, провозгласить уменьшение сроков службы нижним чинам, освобождение крестьян помещиками, избавление солдат от телесного наказания и, вдохновив этим оренбуржцев, поднять весь край, всю страну. Подписывая документы, названные семь человек поклялись беречь тайну общества. "Да разразится гром над головою клятвопреступника!" - гласила заключительная строка устава.

Шестеро не знали, не могли и подумать, что седьмой - провокатор.

Еще до восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади в Петербурге свободомыслящая молодежь Оренбурга образовала кружок, в котором горячо обсуждала различные общественные проблемы. Дальше разговоров здесь не шло. В "мечтательной бездеятельности" участники кружка оставались и тогда, когда из столицы донеслись вести о восстании и его разгроме. Не намного оживленнее стало в кружке после того, как сведения о событиях тут получили от единомышленников героев-декабристов, ожидавших в батальонах Оренбургского корпуса отправки на Кавказ.

Так, судя по всему, и продолжалось бы, не появись в Оренбурге Завалишин. Брат видного участника восстания декабристов, он представил себя одной из жертв петербургских событий, но сумел убедить, что тайное общество не уничтожено, что он является агентом отделения этого общества во Владимире и направлен с самыми широкими полномочиями. Слушая его страстные речи, оренбуржцы не ведали, что за плечами совсем молодого, всего-навсего девятнадцатилетнего, человека были уже такие гнусные действия, как донос на брата Дмитрия с целью получения его части имения, клеветнические заявления против людей, считавшихся друзьями. Он надеялся стать флигель-адъютантом и не брезговал никакими средствами, чтобы выслужиться. На Оренбург в этом отношении им возлагались особые надежды.

Обманом войдя в доверие, Завалишин сам составил устав и инструкцию тайного общества, сам сделал его печать, а затем, когда были собраны письменные клятвы участников, подал донос, в котором разоблачал заговорщиков и превозносил себя.

После дознания, которое проводилось под руководством корпусного командира генерала Эссена, состоялся процесс. Колесников, Таптиков, Шестаков, Старков, Дружинин и Ветошников были приговорены к смертной казни, замененной впоследствии каторжными работами. (Такая же участь постигла... Завалишина. Провокатора признали одним из организаторов общества. Приговоренный вначале к четвертованию, он затем был отправлен на вечную каторгу). Вскоре начался мучительно тяжелый путь осужденных в Сибирь, где им довелось провести долгие годы...

Вся эта история была изложена уже во вступлении, написанном В.И. Штейнгейлем от собственного имени.

Остальная рукопись представляла собой сделанную тем же автором литературную запись рассказа В.П. Колесникова и охватывала период со времени объявления приговора по день прибытия в Петровский завод - с 12 сентября 1827 по 9 сентября 1828 года. "Записки Несчастного, содержащие Путешествие в Сибирь по канату" - такое название дал этому рассказу Штейнгейль.

В начальной главе передавались впечатления о последнем дне процесса и проводах осужденных.

Подсудимые вели себя с достоинством. "Утешительно было для меня видеть, что все мои товарищи сохранили полное присутствие духа", - вспоминал Колесников. Навсегда вошло в сердце и память то, как глубоко сочувствовали им присутствовавшие на суде. Когда пришлось заковывать арестантов в кандалы, кузнецы говорили: "Руки не служат". Явное сочувствие народа и стало причиной того, что отправка была ускорена. Тем не менее, несмотря на внезапный выход партии, провожать ее пришло множество горожан. "Многие очень неосторожно поносили начальство, так что мы принуждены были остерегать их... Каждый из сограждан наперерыв старался показать нам свое участие". Колесникова заковали вместе с Дружининым: первого за левую, второго - за правую ногу, а затем примкнули к пруту; к тому же пруту были попарно примкнуты и остальные. Так они шли через весь город.

 "Отойдя за версту от селения, мы поднялись на гору, и вдруг Оренбург с окрестностями своими представился нашему взору. Сквозь редеющий воздух виднелся город, а за ним расстилалась необозримая киргиз-кайсацкая степь... Внезапно пламенный энтузиазм любви к родине овладел нами, мы все вдруг схватили по горсти земли и клялись хранить ее при себе до конца нашей жизни вместе с благодарным воспоминанием о добрых наших согражданах..." Эта выписка - уже из второй главы, посвященной последним часам пребывания на родной земле. И здесь Колесников меньше всего говорит о себе, о товарищах по несчастью. Его мысли - о тех, кто в тяжкие минуты разделил в ними горе: о лучших людях полка, примчавшихся за десятки верст, чтобы проститься, об искренних переживаниях крестьян.

Глава третья - переход до Уфы. Колесников видит резкий контраст в отношении к заключенным: неподдельное сочувствие простых людей и презрение, в лучшем случае "только любопытство", со стороны имущих. "Вот другой помещик встречается нам, и поступки одинаковы!" - замечает он, рассказав о бессердечии владельца одного из сел, отказавшего в самом элементарном.

С тем же столкнулись заключенные и в Уфе: с жестокостью губернатора, приказавшего надеть еще более неудобные кандалы, и добротой конвойного солдата, принявшего на сохранение деньги; с народом, почтительно снимавшим при виде партии головные уборы, и "хозяевами жизни", которые провожали этап презрительными гримасами. С каждым днем и каждым шагом Колесников все больше убеждался в том, как прекрасна, как щедра душа простого человека. Александра Попова, девятнадцатилетняя дочь чиновника, просила его позволить следовать за ним в Сибирь, где она "хотела разделять мою участь, как бы ни были страшны все те ужасы, которых она наслышалась". При выходе из Уфы арестантов нанизали на цепь, однако, когда переправлялись через реку, унтер-офицер "с прямо русскою отвагою" велел сбросить ее. "И так добрый этот и, как говорится, маленький человек поправил бесчеловечие и жестокость больших".

Четвертая - "уфимская" - глава переходит в рассказе в пятую, которая содержит впечатления о пути до Тобольска. Каждый этап тяжелого, изнурительного пути был отмечен чем-то своим, врезавшимся в память.

Только 18 декабря, в разгар жестокой зимы, прибыли они в Тобольск. Здесь оренбуржцев разделили и порознь заперли в секретных номерах. "От изнурения и холода, - продолжал рассказ Колесников, - я сделался болен, но мне не оказали никакой помощи, никакого внимания, кроме того, что при выступлении, 23 декабря, с партиею посадили на подводу и повезли далее".

В последней главе речь идет об этапах и полуэтапах Сибирского тракта, о продажности и лихоимстве конвойных офицеров, о постоянных издевательствах над заключенными...

 "Записки Несчастного" остались неоконченными. Для полноты картины В.И. Штейнгейль сообщил в конце то, что почерпнул из кратких памятных заметок Колесникова.

Тяжело заболев, он был оставлен в арестантской больнице, в Каинске, и здесь, оторванный от товарищей, в полной мере испытал горечь, боль одиночества. Один-одинешенек шел Колесников некоторое время спустя в составе очередной партии арестантов. Но муки зимних походов отступили на второй план, когда в Томской губернском замке он встретил Дружинина, а в Красноярске - Таптикова. На фоне мрачных, страшных сцен изнурительного пути на каторгу величаво звучит гимн великой силе товарищества. Оно, только оно помогает преодолеть самые неимоверные трудности. И совсем не случайно последние строки, написанные уже за Байкалом, - не о тяжкой участи каторжника, не об издевательствах, которые были на каждом шагу, не о попрании всего святого, чем жили невольники, а о новых знакомых, новых верных товарищах. Колесников и другие оренбуржцы оказались среди активных участников восстания на Сенатской площади. В Читинском остроге они прожили вместе много лет и были признаны близкими по духу, в полном значении слова своими людьми...*36

Эта рукопись явилась для Льва Толстого одним из ярких документов эпохи, которую он изучал в связи с замыслом монументального романа "Декабристы". Конспектов, выписок, сколько-нибудь отчетливых записей о прочитанном не сохранилось, однако уже тот факт, что том с этими материалами находился на рабочем столе писателя особенно длительное время, говорит сам за себя. С чтением "Записок Несчастного", по нашему мнению, связаны и упоминания в записных книжках этого периода об оренбургском губернаторе Эссене, сыгравшем неблаговидную роль в решении участи членов "тайного общества".

10

Довелось ли Толстому побывать в Оренбурге еще раз?
Вопрос поставлен не случайно.
С.А. Берс, брат жены Толстого, в своих воспоминаниях пишет:

 "Во второй раз мы ездили в самарское имение опять всей семьей летом 1878 года. Тогда к прежнему имению было прикуплено другое, смежное, в четыре тысячи десятин... Новизна и особенности степного хозяйства очень занимали Льва Николаевича. Мы принимали непосредственное участие в уборке хлеба; сами веяли и удивлялись на тамошний первобытный способ молотьбы... Мы ездили на базар нанимать жнецов, были также в Оренбурге на Меновом дворе для закупки скота и лошадей и в это лето, вообще, все вникали в новое хозяйство в большим интересом"*37.

Тут не без причин выделены слова о поездке в Оренбург. Эта поездка не отмечена в "Летописи жизни и творчества Льва Николаевича Толстого", составленной Н.Н. Гусевым, и обойдена в других изданиях, в том числе литературно-краеведческого характера, где учтены и куда менее значительные факты. Между тем добросовестность воспоминаний С.А. Берса не вызывает сомнения. Правда, в отдельных местах есть неточности в датах, но то, что описанное выше относится именно к 1878 году, несомненно. В том году шурин Толстого в последний раз проводил лето с семьей Льва Николаевича; этот год был связан для него с отъездом на службу в Закавказский край. Такие вехи запоминанию способствуют.

Наконец, в пользу второй поездки Л.Н. Толстого в Оренбург - в июне или июле 1878 года - вновь говорят творческие интересы писателя. Именно на этот период падает самый разгар работы над произведением о декабристах. Изучение многочисленных источников, в том числе "Записок Несчастного", вызвало желание еще раз, хотя бы мимолетно, побывать в тех местах, где происходили события, включенные в план будущего романа.

Свидетельство С.А. Берса не может быть отвергнуто. Вторичная, пусть даже еще более кратковременная, поездка в Оренбург не должна ускользнуть из поля зрения тех, кто изучает жизнь и творчество писателя.

11

Пребывание Л.Н. Толстого в Оренбурге, как нами уже отмечалось, не было замечено местной печатью того времени. "Проглядели" его и позднейшие летописцы города, не преминувшие вспомнить в своих трудах менее знаменитые имена. Многие десятки дел из фондов губернатора, полицейского и жандармского управлений, из личных архивов также не принесли дополнительных сведений.

Но одно из дел внимание задержало.

О нем здесь уже упоминалось, а теперь настал через рассказать более обстоятельно.

Через тринадцать лет после второго посещения Оренбурга Л.Н. Толстым в далекий степной город приехали его сыновья Сергей и Лев. Их привели сюда два желания: познакомиться с городом и купить лошадей.

Официальный и купеческий Оренбург жил ожиданием скорого приезда цесаревича Николая Александровича, а простой люд был взбудоражен все более тревожными слухами о полном неурожае в двадцати губерниях, о голоде, неумолимо надвигавшемся на миллионы людей.

В связи с голодом все чаще повторялось имя Льва Толстого, который воспринимал людское горе, как свое собственное и не мог оставаться в стороне от бедствий крестьян. Позиция писателя, безбоязненно критиковавшего пороки помещичье-самодержавного строя, вызывала раздражение и недовольство у власть имущих, косые взгляды в сторону Толстого и близких ему людей.

Именно с этой точки зрения, прежде всего, и представляет интерес ранее неизвестное "Дознание по делу графов Толстых", хранящееся в Оренбургском государственном архиве*38.

Предоставим слово Сергею Львовичу Толстому, чье "объяснение", содержащееся тут, достаточно подробно освещает суть инцидента:
          "23-го июля 1891 года я вместе с братом Львом и башкирцем Нагимом Акировым приехал из Самарской губернии осмотреть город и купить лошадей. Сегодня, 24 июля, желая посмотреть мечеть в караван-сарае, мы отправились туда. Пока брат и Нагим ходили испросить позволения у азанчи взойти на минарет, я стоял у ворот. Здесь сидели человека четыре, из которых один спросил меня, глядя с подозрением: "Вы откуда?" Я отвечал: "Тебе что за дело?" Тогда он спросил: "Вы студент?". Следует отметить, что за эти два дня в Оренбурге я слышу подобные нелепые вопросы не в первый раз, что следует приписать моему пенсне и студенческой форме брата. Зная, что означает на здешнем языке слово студент, и возмущенный предположением, что меня могут подозревать в каких-либо злоумышлениях, я ответил: иронизируя: - Да, я из тех, что бомбы бросают, - на что тот спросил: - Для чего? Затем я спросил его, почему он меня принял за студента и объяснил ему, что такое студент. Мужик, с которым я говорил, отлично понял мою иронию, но, вероятно, кто-нибудь из его товарищей понял мой ответ превратно и сообщил тотчас же младшему губернскому архитектору, который, вышедши ко мне и подошедшим в то время брату и Нагиму, потребовал, чтобы мы удалились со двора. Сначала мы отказались исполнить это требование, не зная, какое право имеет г-н архитектор нас выгонять, но потом, когда полицейский нас попросил уйти, мы удалились..."

Эти обстоятельства несколько иначе выглядят в протоколе дознания. Здесь говорится, что "человек в очках" расспрашивал, где будет помещаться цесаревич, а на вопрос, кто он такой, ответил, что "мы из тех людей, который бросают бомбы и убивают царей". Узнаем и о том, что после отъезда из караван-сарая "злоумышленники" были "прослежены полицией", которая установила их личности, а затем произвела "осмотр номера и всех в нем находящихся вещей". Ничего "предосудительного", к явному недовольству полиции, обнаружить не удавалось.

О том, что высшие должностные лица губернии были осведомлены о "деле" Толстых, видно из переписки губернатора с губернским прокурором.

Дело, на первый взгляд, не имело последствий. Но это не совсем точно: Толстые были выдворены из Оренбурга.

Вот расписка, оставленная ими полиции:
          "Мы, нижеподписавшиеся, даем сию расписку приставу 2-й части г. Оренбурга с тем, что мы обязуемся сегодня ночью с трехчасовым почтовым поездом выехать из Оренбурга в Самару".

Расписка была дана на второй день по приезде Сергея Львовича и Льва Львовича в Оренбург. Вряд ли они планировали столь скорый отъезд. Для знакомства с городом и решения хозяйственных вопросов такого времени, конечно, слишком мало.

В протоколе ни единым словом не упомянут Лев Толстой. Но, обращая свой гнев против близких ему людей, власти имели, вероятно, в виду нанести удар по самому писателю, резко выступавшему с критикой существовавших порядков. Известно, что после появления в печати выступлений Толстого о городе и его причинах в "высоких сферах" раздавались призыва к суровой над ним расправе.

Изложенное дело в связи с этим кажется отнюдь не случайным.

Мы попытались прочесть одну из страниц жизни великого писателя - страниц, которые по тем или иным причинам оказались вне поля зрения исследователей его жизненного, творческого пути.
"Белых пятен" в биографии Льва Толстого быть не должно.

Книги